Название книги в оригинале: Горская Наталья В.. Власть нулей. Том 2

A- A A+ White background Book background Black background

На главную » Горская Наталья В. » Власть нулей. Том 2.



убрать рекламу



Читать онлайн Власть нулей. Том 2. Горская Наталья В..

Наталья Горская

Власть нулей

Том II

 Сделать закладку на этом месте книги

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя. 

© Н. Горская, 2017

© Написано пером, 2017

II

 Сделать закладку на этом месте книги

Новый мэр скучал. Даже не скучал, а страдал! Ибо нет хуже страдания, чем скука и бездействие. Бездействие само по себе совершенно противоестественно для человека, так как весь он состоит из непрерывного движения: по сосудам постоянно движется кровь, сердце сокращается без выходных и перерывов на обед, клетки отмирают и заменяются новыми клетками. И вот наряду с такой бурной деятельностью сидит в каждом из нас мечта о безделье. Мы стремимся к безделью как к высшему достижению, как к признаку высшего сословия, которое, как известно, не должно работать, а только имеет право снисходительно пользоваться плодами труда других людей. Но, достигнув этого состояния, неизменно начинаем чувствовать себя ещё несчастней, чем прежде. Потому что мечта о таком состоянии суть стремление к смерти: к остановке крови в жилах, к бездействию сердца.

Врачи утверждают, что бездельники живут меньше деятельных людей. Деятельным природа постоянно пополняет запасы сил и энергии, а бездеятельным ничего не даёт – незачем, пустая трата. Всё одно, что провода электропередачи подводить к дому перед самым его сносом. Бездеятельные растратят все силы, какие каждый человек получает в начале жизни, как «подъёмные» деньги для вновь прибывших на периферию специалистов, и выдыхаются… Или психологи это утверждают? Рудольф Леонидович не помнил. Так, слышал где-то. Кажется, директор местного совхоза на днях орал в огненной речи перед бастующими трактористами. Усовестить их лозунгами советской эпохи типа «Даёшь три урожая в условиях Северо-Запада!» уже не получалось. Поэтому решил припугнуть если не увольнением, то смертью от безделья. Но народ до того распоясался, что уже и этим его не проймёшь, не заденешь. Народ уже за жизнь не держится, мрёт всё активней и самоотверженней год от года. Вчера, говорят, опять какой мужик в городе допил до горячки и повесился, а из молодёжи на днях хоронили некоего молодца. Укололся какой-то синтетической дрянью, для «ширялова» вовсе не предназначенной, но очень уж ломало бедолагу, а ничего другого под рукой не оказалось.

Но мэра не это раздражало – ему-то какое дело до этих горячек и «крестьянских вопросов»! Он поставлен городом командовать… Городом, тьфу! Тоже мне – город: на лугу у Мэрии корова пасётся! Стыд и срам! Вместо жилья – одни хрущёвки самого скверного типа, где меблировать комнату можно всего двумя стульями, а на кухне только полтора человека помещается. И мэра в такую квартиру запихнули, да ещё и врут, что самую лучшую во всём городе подобрали! А разве настоящие мэры так живут? Разве так можно с мэром-то?! Разве в мэры для того идут, чтобы сидеть в хрущёбе и слушать мычание коровы под окнами… Сволочи!

Под окнами кабинета Рудольфа Леонидовича уже несколько дней, как только на лужайках проступил ковёр свежей травы, паслась корова по имени Роза. Дама крайне своенравная, с чернооким взглядом настоящей барыни. Когда её хозяйка, пенсионерка Александра Потаповна, к началу обеденного зноя приносила своей любимице ведро воды, та неизменно переворачивала его точным ударом копыта. Она и в том году тут паслась, и в позапрошлом тоже. Тогда мэр думал, что это не навсегда, поэтому раздражался, но не так. А теперь понял: навсегда, навеки застрял ты в этой дыре!..

– Роза, ну экая же ты зараза! – раздался после до боли знакомого мэру звякающего звука перевёрнутого ведра голос Александры Потаповны. – Ты понимаешь, что мне тяжело тебе по сто раз воду таскать?

– Му-у!

– Ты понимаешь, голова твоя садовая, что…

– Александра Потаповна! – Рудольф Леонидович не выдержал и гневно высунулся в распахнутое окно второго этажа. – Я ж просил не пасти своё движимое имущество под моими окнами! Ведь просил же! Здесь же – Мэрия, а не ВэДээНХа! Я же… я же работаю, а вы мне мешаете своим мычанием…

– Му-у! – Роза радостно помахала мэру хвостом, решив, что это он её так персонально приветствует.

– Ну и что, что Мэрия? – начала оправдываться хозяйка коровы. – Моя Розушка здесь ещё до Вас паслась и никому не мешала. Здесь у вас трава хорошая. Тут в позапрошлом годе Назаровы своего жеребёнка пасли. Уж он, неугомонный, тут бегал-бегал, траву топтал-топтал, а она всё равно растёт! И что, если моя коровка эту травку пощиплет? Здесь же провинция, здесь корова – главный человек, а вы её имуществом обругали. Нехорошо так женщине хамить!

Корова же никак не отреагировала на хамство в свой адрес, а принялась и дальше щипать травку. Мэр, заслышав её умиротворённое чавканье, хотел крикнуть: «А в Анголе, между прочим, дети голодают!», но ему не дали это сделать какие-то бабы, идущие от рыночной площади:

– Это потому, что Вы ей нравитесь, Рудольф Леонидович, – объяснили они поведение коровы, посмеиваясь самым нахальным образом. – Вот она специально ведро и переворачивает, чтобы был повод подольше под Вашим окном поторчать.

– Чёрт знает что! – смутился лучший друг ангольских детей, так как хорошо знал, насколько остро отточены языки у местных женщин.

И точно, за окном послышалось безудержное хихиканье, переходящее в откровенный хохот, какой бывает, когда люди вполголоса делятся между собой чем-то очень смешным. Стервы! Мэр тихо закрыл окно, чтобы не дать повода для большего смеха и задумался «о жизни такой непростой».

«Боже мой, боже мой! – тосковал он в тиши кабинета. – Только бы дожить до августа».

В августе он должен поехать в Петербург на симпозиум градоначальников Ленинградской области, и эта мысль была как глоток воздуха. А вообще Рудольф Леонидович в последнее время окончательно убедился, что жизнь его не задалась. И, как всегда на Руси водится, беды в жизни сильного пола проистекают из происков если не сионистов, то непременно пола слабого. Слабый пол при этом может даже не догадываться обо всех «бяках», какие приписывают ему хронические горемыки мужской породы. Вот и Рудольф Леонидович теперь иногда смотрел на собственную жену, как на лазутчика в своём лагере. Не всегда, но иногда. А в последнее время это «иногда» стало возникать весьма часто и, в конце концов, растянулось в «постоянно».

Раньше такого не было. Раньше Рудольф Леонидович был рядовым чиновником в Администрации районного центра Вологодской области. Родители его были романтиками-шестидесятниками. Москвичами! Не коренными, конечно, а потомками послереволюционного переселения народов. Прадед легко получил прописку в столице, как ярчайший представитель правящего тогда класса рабочих из крестьян, десять лет прожил в бараке на тогдашней лефортовской окраине Москвы, потом ещё десять в каком-то тесном полуподвале. Но уже ближе к центру! Да ещё тридцать годков в переполненной рабочим людом, крысами и клопами коммуналке над этим полуподвалом, потом… Потом его ещё много куда засовывали в какие-то кладовки да бытовки под видом роста благосостояния трудового народа, но терпеливый прадед всё же за полгода до смерти получил-таки ордер на отдельную квартирку в новостройках. С собственной кухней метр на два и санузлом, как главной целью долгой и мученической жизни, как конкретное воплощение счастья. На смертном одре хрипел, что вот же он – коммунизм, при котором будет жить «нынешнее поколение советских людей»! Он уже не за горами, а вполне видим и ощутим. На, потрогай унитаз – у мово батьки такого не было!..

И вот после этих честно пройденных ступеней ада, после всех мытарств и терзаний его внук взял, да и рванул из Первопрестольной на периферию! Мать Рудольфа Леонидовича сбежала из столицы подобным же образом. В деревенской школе работать! Осталась у неё от прежней жизни только одна дамская сумка, купленная ещё в ГУМе: с плетёными ручками и плетёным же узором на лицевой стороне. В деревне на сумку эту косились, вслед оборачивались, никогда такого не видели, чтобы баба с «кошельком на ремешках» разгуливала: на периферии таких не купишь. Зачем там дамские сумки? Там и дам-то нет, а только бабы, вкалывающие наравне с мужиками. А бабы всё таскают мешками: сахар, спички, муку, макароны – никакая сумка не выдержит. Рудольф Леонидович, когда уже в Ленинграде учился, увидел где-то в Пассаже точно такую, не удержался, купил, привёз в подарок. Мать два дня над ней рыдала, вспоминала светлую столичную юность: «У-у-у, как же нас всех обманули!..».

Хрущёв, покончивший после смерти Сталина с системой ГУЛАГа, должен был искать замену этому мощному трудовому ресурсу. Выбор пал на молодёжь. Точнее, на её тупой гормональный энтузиазм. Так начиналась эпоха студенческих стройотрядов, окутанных романтикой путешествий и самоотверженного труда на благо страны. В бурные годы Оттепели и появилась эта глупая и даже где-то дикая мода: из столицы залезть за Можай и начать там всё с нуля на каких-нибудь стройках века, нефтеразработках, запусках ГЭС, ТЭС, АЭС или просто в ужасном русском сельском хозяйстве. А зачем всё начинать с нуля? Что такого привлекательного в этом нуле? Под нуль полетела и столичная прописка, и нужные связи, и непыльная работа, и всё прочее, что стало так важно в современной жизни, когда без прописки и связей ты никто и звать тебя никак. Да за это надо уголовную ответственность вводить, чтобы другим «двадцатипятитысячникам» неповадно было вот так

убрать рекламу



спускать завоевания предков до нуля! Знал бы прадед – отодрал бы розгами.

Молодёжь толпами уезжала из европейской части России куда-то вдаль и вглубь. Какой советский фильм тех лет ни увидишь, а его герои непременно едут куда-то на Восток. Это нынешние напирают как раз со всех сторон на столицу, и именно там находят своё место и судьбу, вспоминая провинциальное прошлое, как дурной сон или давно перенесённую неприличную болезнь. А лет пятьдесят тому назад подобное же движение происходило совсем в другом направлении. Под звуки оркестра на вокзалах, под транспарантами «Спасибо Партии за высокое доверие!». Доверили дуракам сгинуть в глуши! Стройки коммунизма объявить-то объявили, но вот об элементарных условиях для жизни забыли, как всегда, как о пустяке каком-то. Да ещё некоторых уезжающих обвиняли в погоне за длинным рублём. Господи, какой там «длинный рубль» в стране, где тихоходную «Волгу» ждали годами, получали за десятилетия тяжелейшего труда или по величайшему блату! Говорили: «А этот рвач приехал с Севера и… магнитофон себе купил! Во жируют-то, наглецы». Как же всё-таки изменилась наша жизнь и её ценности за последние годы. А главное, как резко.

Наступили времена, когда потеря столичной прописки стала ощущаться так явственно и остро, что у Рудольфа Леонидовича даже испортились отношения с родителями. Только отец заводил свою шарманку про героический труд в каком-то МТСи жизнь в вагончиках, как сын сбивал его с этих речей взглядом «кто тебя туда… точнее, сюда  гнал?!». Отец поначалу горячился, заводился:

– Зато у нас была страна, а вы попрятались по своим иномаркам и в упор своих же соотечественников не видите! По головам друг друга шагаете и считаете это силой характера. А это не сила, а безродность. Люди без рода, без страны, без племени! Мы страну обустраивали «от Москвы до самых до окраин», а вы её теперь выгодно распродали. Мы беспокоились, как там наш Дальний Восток живёт, как в Сибири дела, а вы теперь по федеральной трассе едете на своих лимузинах, да только использованные презервативы и пустые бутылки в окно вышвыриваете, как будто там, за окном, ваш мир и заканчивается. Не страна даже, а целый мир, так что не грех в это чужое пространство свои отбросы швырнуть. Ограничились пространством своих иномарок и кабинетов, потому-то вам и не понять, как это люди ехали Экибастуз строить. Поэтому мы вам полудурками кажемся, что у вас теперь самым умным считается тот, кто у своих же последнее украл, нажрал себе на этом харю с телевизор, обзавёлся хатами да гаремами из самых вонючих проституток. Конечно, на фоне таких «героев ваших  дней» советские энтузиасты идиотами кажутся. А где ваш юношеский энтузиазм? На что он потрачен? Где молодой задор? Сгинул навечно, старички с детства! Только на глупость какую-нибудь задор есть, чтобы спьяну в горы полезть и башку себе там свернуть, чтобы мамки над гробом обрыдались. А мы пользу стране приносили, мы эту страну, собственно, и строили. А вы теперь пользуетесь тем, что окончательно разворовать не смогли, да посмеиваетесь. Мы ехали на комсомольские стройки, потому что желание творить добрые дела для своей страны и народа – это черта молодости. А вы теперь из контекста Библии фразы вырываете типа того, что «благими намерениями вымощена дорога в ад», но всё только для того, чтобы ничего для людей не делать. Мы были по-настоящему молодыми, а ваши дети теперь ходят с пустыми глазами. Им уже сейчас скучно, они в пятнадцать лет сами себя на тот свет отправляют приёмом всякой дряни. А страна заброшена, запущена, некому за ней ухаживать, как это делали мы. Заграницу знают лучше, чем родной Урал, Волгу, Сибирь. Позор! А мы в их годы общались с соотечественниками с Камчатки. Это было здорово, что житель Калининграда мог приехать на Енисей и общаться с ребятами из Красноярска! А вы и забыли, в какой стороне это находится, вам теперь некогда даже родителей лишний раз навестить. А чем таким заняты-то, что вам некогда? Мы страну строили и то время на общение находили, а вам всё некогда. Обзавелись мобилками и рычите в них, «тему перетираете». Вот объясни мне, раз ты такой умный, отчего так изменилось качество людей?

– Не знаю, – демонстративно зевал наш будущий новый мэр, которого всегда тошнило от разговоров «о высоком». – Мы же ваши дети, так что вам лучше знать, где вы нас упустили и проглядели… пока Экибастуз свой строили.

– Мы ничего не проглядели. Мы осознавали, какая наша страна огромная и как много заботы требует к себе, как много сил надо, чтобы её обустроить. Все граждане такой огромной страны были единым целым, а теперь каждый сам по себе, было бы ему одному удобно и комфортно. А на остальных – тьфу!.. А к нам сюда сам Кобзон приезжал с концертами, сама Зыкина в поле для простых работяг пела! Звёзды – ни чета нынешним безголосым стриптизёрам на эстраде. А приезжали, не брезговали народом. Первые красавицы советского кино с концертами выступали.

– Да? – насмешливо спрашивал непочтительный сын Рудольф.

– Да!.. Смейся-смейся, да не пришлось бы плакать. Люди чувствовали себя единой страной, а у вас теперь всё за деньги. Старого гея какого-то на корпоратив к неким пузатым бездельникам зовут, а он требует себе за исполнение песни без трусов полмиллиона. И об этом сраме на всю страну передачу показывают! Славная нация нам на смену пришла, нечего сказать. Молодёжь силы не знает куда тратить, у телевизора днями и ночами лежит, а потом идёт стадионы или витрины крушить, чтобы хоть чем-то себя, убогих духом, занять. И это когда родное государство практически в руинах!.. А у нас было братство. Мы были гражданами одной страны, огромной и необъятной! Мы были нужны друг другу, а вы теперь только в выгодных партнёрах нуждаетесь, даже в постели. У вас братство теперь только в бане после штофа водки. Точнее, не братство, а братание, запанибратство, когда непременно затрапезная пьянка с брудершафтом и обменом тёлками в знак дружбы.

В конце концов, отец и сам уставал от этих горячих и всегда утомительно-односторонних споров, когда сын и не перечил, но остро чувствовалось, как он родителей своих презирает. Но за что! За то, что они отважно мчались в полное никуда и даже не объяснишь, что и звало-то? Молодость звала. Молодость всегда куда-то зовёт – таково уж её свойство. Это потом она уходит, и ты ругаешь её: ну и куда ты меня притащила? Точнее, уже дети твою молодость высмеивают и попрекают: «При царе туда  ссылали, а эти идиоты сами поехали! Добровольно! Из Москвы! В Россию. Удавиться и нежить!». Откуда у поколения их детей такой цинизм? Где они в самом деле их проглядели и упустили? Слишком увлечённо строили светлое будущее? А оно, сволочь, так и не наступило – вот что больнее всего…

И отец уже начинал виновато мямлить, что почему-то эта даль из Москвы тогда виделась светлой и перспективной. Казалось, что вот она – настоящая жизнь! Что тебе Москва? Там и жизни-то настоящей нет, там – серость, бег по кругу, а тут!.. Тут они взрослели, начинали уважать сами себя, трудности уже не казались трудностями, а стыдно становилось при воспоминании, как ты скулил, что тебе тяжело на кафедре младшим научным прозябать, как ты сам себя пошло жалел, как и беременные бабы себя не жалеют. После зимовки-то где-нибудь под Иркутском, где работают мужественные люди, которым и в голову не придёт быть настолько мягкотелыми, чтобы жалеть себя! Или после работы на ГЭС на одной из могучих сибирских рек, в награду за которую ты ничего кроме ранней инвалидности не получал. Ты и близко не знал, что такое трудно и тяжело! И хотелось гордиться, что ты смог всё это преодолеть. И было чувство долга, что где-то вдалеке для тебя  трудятся люди, растят для тебя  хлеб, добывают для тебя  нефть, строят дороги, и ты тоже для них  делаешь нужную работу. Это называется совесть, сынок. Та самая совесть, которая нынче объявлена величайшей глупостью.

Когда совесть совсем вышла из моды, бедный отец уж и не знал, как оправдаться перед отпрыском за свой необдуманный и порывистый проступок юности. То есть в какой-то момент старики стали испытывать своеобразный комплекс вины перед единственным сыном, выпускником ЛГУ. Ему и самому стало стыдно, потому что какая-никакая совесть у него всё-таки была – сказалась мощная наследственность нескольких поколений, которые не умели жить без совести. И эта совесть в какой-то момент сказала: «Чего ты мучаешь своих несчастных стариков этими тупыми упрёками! Какой теперь в этом прок? Лучше думай, как отсюда смыться, пока не поздно. А то обрастёшь тут корнями, женишься, жена народит тебе целый выводок детей, как любая плодовитая деревенская девка. Таких вот сынков, как отец говорит, которые уже в пятнадцать лет ходят с пустыми глазами и требуют всё больше хлеба и зрелищ». Ведь он прав, отец-то: скучное получилось из них поколение, сонное. Ходят с таким видом, как царевны-несмеяны, которых кто-то развеселить обещал, да только ещё больше расстроил.

Отец и мать и сами уже сокрушались: что делать такому образованному человеку, как их сын, на окраине Вологодской губернии? На окраине окраины… Именно поэтому они нашли ему невесту, папаня которой имел «какие-то связи» и мог со временем пропихнуть их Рудю куда-то поближе к утерянной ими навсегда Малой Родине – Москве. Он к тому времени как раз развёлся с первой женой, хоть и жил с ней весьма дружно, но что поделаешь, если к концу века в России стало модно разводиться по два раза в год.

Новую невесту свою Рудольф Леонидович поначалу невзлюбил и даже испугался. Она оказалась невыразительной старой девой сорока лет, домоседкой, пишущей диссертацию на тему «Роль квазаров в формировании гравитационных коллапсов» или что-то в этом духе. Он поначалу даже хотел от неё отказаться, но будущий тесть оказался таким бойким малым, что было над чем задуматься. Самостоятельно проделал путь от инструктора горкома какого-то уральского посёлочка до… до… Короче говоря, осел где-то в Петербурге на хлебной должности госчиновника

убрать рекламу



средней руки, да ещё седалища хватило на кресло в какой-то компании, связанной с куплей-продажей нефти. Всё сам! Ни связей, ни родства, ни денег, ничего этого у него на старте не было. Вот пробивной человек, за которого имеет смысл уцепиться!

Дочь этого человека в отличие от потенциального жениха была очень рада замаячившей нестойким миражом возможности выйти замуж и сразу влюбилась в своего избавителя от позорнейшего на Руси звания вековухи. Забросила свои квазары вместе с коллапсами, которые до этого просто помогали скрашивать одиночество. Вместо астрофизики и диалектики у неё наступала настоящая, обычная и прекрасная в своей обычности жизнь. Даже похорошела и помолодела. Рудольф Леонидович всмотрелся и понял, что хорошая она баба, которая осталась одинокой просто из страха, что её оттолкнут, не примут такой, какая она есть: заботливая и добрая, без взбалмошных капризов и заморочек, какими частенько так щедро одарены дочери влиятельных отцов. А тесть в долгу не остался: пристроил зятя на хорошее место в саму Вологду! Дальше – больше: на горизонте замаячил Питер. А питерским-то нынче прямая дорога в Первопрестольную! Тут главное успеть до следующих выборов…

И так бы всё шло, как по маслу, но перед самым Питером карьерный рост Рудольфа Леонидовича споткнулся о небольшой городок в десять тысяч человек, где никто никого никому специально не представлял, но все друг друга знают с самого рождения. Стоит городок посреди лесов и заросших полей, как символ конца реальности. Лет двадцать тому назад здесь вроде бы кипела какая-то жизнь, но вот уже два десятилетия в ландшафте не происходит никаких изменений. Сам человек исчезает из ландшафта. Вид пустого поля, брошенные деревни, бегство населения, вымирающая земля вытесняют из сознания, казалось бы, такие въедливые рекламные образы с холёными бабами и мужиками, которые кушают «ролтон» и катаются на «феррари».

Тесть-зараза заманил на эту ужасную должность обманом: «Рудя, всего на полгодика, ну в крайнем случае – на годик. Но это – в крайнем случае! Так надо. Это тебе как трамплин будет». И вот уже минул третий «годик», а тесть и думать забыл о доверчивом зяте. Зять периодически напоминал о себе, но тесть говорил, что «всё идёт по плану». В последний раз они даже страшно повздорили. Тесть сначала принялся описывать хитросплетения паутины власти, а потом вышел из себя и пригрозил зятю ссылкой в какой-то колхоз где-то под Архангельском.

– Да ты щенок ещё, чтобы меня учить! – зычно орал тесть, который свой непростой путь наверх проделал в значительной степени благодаря лужёной сибирской глотке. – Да я по десять лет гнил на стройках свинарников и коровников, я полжизни по колено в навозе отходил, пока хоть чего-то добился! А ты всё сразу хочешь?! А вот хрен тебе! Быстро только шлюхи дают.

Зять был разочарован в тесте: не такой уж он и всесильный, как казалось. Зря женился. Жена Рудольфа Леонидовича разрываться между противоборствующими родственниками не стала, а сразу приняла сторону мужа, за что тесть её даже похвалил – Рудольф Леонидович сам слышал. Она вообще всячески пыталась облегчить страдания мужа и даже подбадривала его, что быть мэром в провинции лучше, чем ходить в подчинении у мэра в столице.

– Хоть здесь и бардак, зато ты в нём – самый главный, – говорила она ему. – А кем в столицах будешь, ещё неизвестно… Надо просто подождать. Папа если обещал, то сделает. Он такой.

Иногда эти её заботы и хлопоты только раздражали и досаждали. Временами мэр ощущал, что только от одного её слова нервы его страшно раздражаются, и раздражение это мгновенно приобретает какие-то чудовищные размеры. Жена это тоже чувствовала и умолкала. И чего она в самом деле мотается с ним по белу свету, чего диссертацию свою забросила? Оказалась совершенно несовременной женщиной без стремления к профессиональной самореализации, а готовой жить только интересами мужа. Разве такой должна быть баба нового тысячелетия? Декабристки-то были хороши только в своём девятнадцатом столетии, а потакать мужской глупости и заносчивости – позор для женщины двадцать первого века. Это высказывание мэр в одном ток-шоу по телевизору услышал. Услышал и даже ужаснулся такой степени женской наглости…

– Кому нужна эта диссертация? – смущённо отбивалась жена мэра от его едких насмешек. – Ты меня и так-то не любишь, а уж с диссертацией и подавно возненавидел бы… «Новое тысячелетие, новое тысячелетие»! Чего вы все так вцепились в это тысячелетие? Люди-то нисколько не изменились: кто был дураком в том веке, тот в этом им же остался.

Мэру при этих словах становилось несколько стыдно, что он мучит жену плохо скрываемым презрением. Но он не её презирал. Он злился на неё, потому что она была дочерью человека, который ещё в 1999-ом году обещал ему должность в Петербурге. Тесть твердил тогда:

– Только не сейчас, не сейчас. Сейчас видишь, какой год грядёт? Нулевой год, да к тому же ещё и високосный! Сейчас лучше не совершать резких скачков…

Нашёл отговорку: нули виноваты! То ли он жизнью правит, то ли эти самые нули-цифры в виде бубликов… А может, в самом деле надо подождать, а то получишь вместо должности дырку от бублика-нуля?

Вот мэр и ждал. И скучал. И чувствовал себя бесконечно несчастным! Ведь так верилось, что хотя бы в новом веке всё будет хорошо: получишь ты свою должность если не Петербурге, то хотя бы в каком-нибудь здешнем Райцентре. Он давно не брался за работу жадно, с радостной охотой, как голодный кидается на аппетитный свежеприготовленный окорок. Как влюблённый, которому предмет любви пока ещё кажется обольстительным и прекраснейшим на свете, в состоянии неземного волненья ждёт долгожданной встречи с ним. Куда это всё ушло? К работе охладел, как разочарованный мужчина к женщине, когда сладкий туман рассеивается и вот уже не «хочется пойти с ней в кино», а «НАДО идти с ней куда-то в кино, чёрт бы побрал и её, и это кино!». И так приходится расплачиваться за мимолётное увлечение всю жизнь! Так и на работу ходил, потому что НАДО, но не хочется. И даже не можешь сказать чётко, чего и хочется-то. Он уже пятый год ходил в этаком полуобморочном состоянии, ещё не вполне ожил после перемещения, не освоился на новом пространстве, которое поначалу показалось огромным, потом вовсе стало ничтожным. Сжалось, как коллапс квазара… Или квазар коллапса?

Никакой существенной работы тут не было. Весь день мэр принимал посетителей-просителей, которые излагали ему свои материалистические просьбы. Он даже сейчас знал, что в коридоре наверняка сидит директор местной школы, в здание которой ещё в прошлом году въехал пьяный водитель на лесовозе, так что снёс две колонны у пожарного выхода, отчего накренился навес над крыльцом. Крыльцо-то не главное, не парадное, но директор клянчит срочный ремонт. Мол, скоро Последний звонок и всё такое, да ещё из-за крена навеса и растяжения стены в классах первого этажа по стенам пошли какие-то нехорошие трещины. Мэр советовал ему отсудить стоимость ремонта у того пьяницы, который въехал в крыльцо, но директор сказал, что у водителя родня работает в управлении Лесного хозяйства, а здесь это всё одно, что против ветра плевать. Да и на суды деньги нужны немалые.

А где мэр им возьмёт? Кто ему чего даст? Или ходят жильцы одного из домов по центральной авеню города, улице Ленина, естественно. Крыша у них давно протекает, видишь ли. Чего удивляться, если халупы эти были построены в конце пятидесятых годов прошлого века из расчёта служить людям около двадцати лет, когда в 1980-ые должно было наступить какое-то неслыханное счастье для всех? И обитатели этих картонно-фанерных строений должны были перекочевать во дворцы. Да вот не случилось. Разве мэр в этом виноват? Мэр каким боком, что эти дома эксплуатируют уже полвека вместо отмеренных двадцати? Да и номер дома подкачал: тринадцатый как-никак. Уж тем более странно роптать на судьбу, проживая в доме с таким номером. Смените номер – глядишь, и крыша перестанет протекать. Цифры и числа – это вам не просто так. Они тоже свою власть имеют, и власть их порой сильнее власти человеческой. В некоторых странах нет тринадцатых этажей и номеров квартир, и живут там люди припеваючи… Хотя уже и наглецы из дома номер семь обращались с требованием вернуть имтрубу холодной воды, которую коммунальщики свинтили ещё два года назад, а новую так и не установили. Ох, всё-то в России ни как у людей!

И вот он, выпускник ЛГУ должен заниматься этими сгнившими на корню трубами, крышами, навесами, колоннами! Боже мой, за что? А тут ещё тесть-зараза не даёт о себе знать… И опять эта корова мычит под окном!

– Му-у!

Мэр тайком выглянул из-за занавески и встретился глазами с томным коровьим взглядом.

– Пойдём, Роза, – хлопала её по боку хозяйка. – Пойдём, красавица моя.

– Му-у! – воет Роза громкой сиреной. – Не пойду-у!

Рудольф Леонидович только тут понял, что наступил вечер и конец рабочего дня. А мэр никогда не уходил с работы вовремя. Часа на два-три задерживался и тайно негодовал, что никто не хвалит за это ежевечернее бдение. Никому не нужное, но было у него такое убеждение. А то скажут, что это за градоначальник, который вовремя с работы уходит. Ты – человек занятой, государственный, и день твой ненормированный. Именно в это время он начинал с усталым видом «после тяжёлого трудового дня» приём посетителей. Посетители сразу как-то терялись: не уйти ли им, когда тут такой усталый человек сидит, загруженный сверх всякой меры сидения, а они напирают с такими незначительными на фоне мировых проблем просьбами.

Директора школы он в этот день отшил быстро. Только спросил устало:

– А Вы сами, Юрий Кириллович, в какой школе учились?

– Да я и не учился в современном понимании этого слова. Я с десяти лет работать пошёл на завод – война же была. А потом в вечерней школе доучивался до семилетки. Вечерняя школа располагалась здесь в здании бывшей бани, – как-то беззащитно засмеялся директор школы. – Потом техникум. Тоже вечерний, строительный. После военной разрухи в

убрать рекламу



едь много строили… Я же только к двадцати пяти годам понял, что хочу быть учителем… А почему Вы об этом спрашиваете?

– Да я к тому спрашиваю, что если такой человек… нет – такой человечище, как Вы, учился где-то в бане, то…

– Я понял всё, понял, – директор школы спешно встал, собрал со стола документы с приблизительным описанием необходимых ремонтных работ, извинился и вышел, не забыв попрощаться уже в дверях.

«Уф, одного спровадил, – Рудольф Леонидович вздохнул и ослабил узел галстука. – Настолько интеллигентный человек, что даже как-то неловко. Но нельзя же, в самом деле, быть таким вежливым в наше грубое базарное время!»

Следующим номером мэр ожидал жильцов дома номер тринадцать. Для них он приготовил рассказ про цунами в Юго-Восточной Азии, произошедшее в конце прошлого, 2004-го года. Даже статистику специально себе на листочек выписал и ещё раз повторил для памяти: жертвами удара стали 230 тысяч человек, были разрушены 400 тысяч домов, два миллиона человек лишились крова… «А вы тут жалуетесь на протекающий кров, когда у кого-то его вовсе нет!» – это надо сказать с гневно-снисходительной интонацией. Без вести пропали восемь россиян… Об этом лучше не говорить. Не поймут. Тут живут такие россияне, которые за всю жизнь не то, что на поездку за границу наскрести не могут, но даже за пределами собственной губернии ни разу не бывали.

Но вместо обитателей дома с несчастливым номером пожаловала делегация по поводу вывоза мусора с улицы Гагарина, который не производился уже полгода. Рудольф Леонидович сначала несколько растерялся такому сбою в работе, а потом разумно рассудил, что рассказ про цунами вполне сгодится в данной ситуации.

Рассказ и в самом деле помог выпроводить «плакальщиков» с улицы имени Первого космонавта мира в четверть часа. Мэр перевёл дух и решил всё-таки начать собираться домой, а то не пожаловали бы к нему по поводу асфальтирования этого… как его… Мировой улицы, то есть проспекта. Ведь больше всего ему намотали нервов именно с вопросом асфальтирования дорог в целом и Мирового проспекта в частности. И в данном вопросе на народ уже не действовали страшилки из жизни папуасов: местная библиотекарша по Интернету нашла фотографии, где изображены великолепные дороги в африканской провинции. До того въедливая баба эта библиотекарша, что и не знаешь, чего бы ей такого доброго пожелать! Выдать бы её за какого-нибудь алкаша, чтобы нарожала целый выводок новых граждан великой державы и не думала уже о благоустройстве какой-то помойки… которой тебя поставили командовать! За что, Господи?!

Вот она – цена власти. И чего это люди так тянутся к власти? Что в ней хорошего? Не знают, а лезут, словно там мёдом намазано, а власть – это мука мученическая! Это такая медленная казнь, с которой по изощрённости и сравнить-то нечего! Обладающий хоть какой-то властью человек – несчастнейший из людей. Руководители и правители часто одиноки. Нет, номинально вроде бы есть и семьи, и единомышленники, но всё это так зыбко, так пусто. Друзей у обладающих властью нет, и быть не может. Есть только соратники по партии или оппозиционеры. И те, и другие норовят на твоё место, подкопы со всех сторон тайно роют, чтобы уловить момент и занять его. Когти рвут, в глотку готовы друг другу вцепиться и… даже не догадываются, идиоты, насколько руководитель сам хотел бы им свой трон уступить. Даром! Садись и правь, если сможешь.

И никто из окружающих не смотрит на тебя, как на рядового человека – как же хочется побыть просто рядовым смертным, как все эти плебеи! Все видят в тебе только какую-то силу, которая может хоть что-то сделать с этой ужасающей действительностью. Все чего-то клянчат, просят, требуют. А что он может? Тут надо титаническую работу проводить, тут требуются ни какие-то вялые миллионы рублей, о перечислении которых так любят лопотать с трибун накануне выборов или годовщин праздников, а миллиарды! И не рублей, а долларов! Чтобы сделать нормальные дороги, построить настоящие комфортные дома на месте этих покосившихся чудищ, основать предприятия, чтобы люди не ездили на работу за пятьсот вёрст, а их беспризорные дети не сбивались в лютые и пьяные подростковые банды. Нужна замена прогнившей насквозь инфраструктуры, масштабное строительство, капитальный ремонт унылой реальности!.. И кто будет это делать? Эти вялые циррозники, которым нельзя больше двух килограмм поднимать? Эти равнодушные к красоте жизни мужики с мутным взглядом, которые если где и работают, то единственно для того, чтобы иметь в конце рабочего дня повод нажраться в дугу?

Всё мэр должен им сделать! Думают, он один это шутя провернёт, пока они будут на завалинке квасить и советы ему подавать. Они уверены, что власть – это сильные мира сего! Сильные мира сего, хм… «Бессильные мира сего» – видел где-то такую книгу, что ли, в окне библиотеки у язвы Марины Викторовны, дай ей бог мужа-язвенника! Специально, стерва, на видное место поставила, чтоб он мимо проезжал и помнил, что о нём народ думает. Считают, раз в стране объявлена демократия, руководители всех мастей и рангов прямо озаботились: чего там про нас наши холопы думают? Да плевать они хотели на этот народ с его думами, как и прежде, и даже больше!

Ах, какой желанной кажется власть, когда ты ею не обладаешь! И как горька и жестока она, когда ты получаешь хотя бы клочок этой чёртовой власти. Это, наверно, как замужество: очень хочется попасть туда, получить статус хоть чьей-то жены, а потом кроме разочарования, уймы забот и хлопот ничего в нём не обнаружить. Потом и хотела бы стряхнуть с себя эти хлопоты, но как в присказке про чемодан без ручки: и тащить тяжело, и бросить жалко. И власть так же: с одной стороны – «ох, тяжела ты шапка Мономаха!», а с другой – и отказаться от неё тоже как-то глупо… Почему люди так стремятся к тому, что только отравляет им жизнь? Да, есть кой-какие льготы и привилегии, есть машина с водителем. Квартиру вот дали, намекают на повышение. Но всё какой ценой! Цена власти – самая дорогая, какая только может быть в расценках на все прочие явления этой глупой жизни.

Хотел скрыться от суеты областного центра в тихой провинции, а тут такая же сутолока и беспросветные будни. Ну, спасибо, тестюшка! Тихий городишко, всего-то десять тысяч человечков, а шуму-то, шуму! И было бы из-за чего. Ходят и ходят, просят и просят, ну как дети, ей-богу, что ты будешь с ними делать! Насели со своим  бездорожьем: «По пиздорожью-то скоко можна ходить, мил человек, а?». Он-то тут при чём?!

На днях какие-то местные сумасшедшие даже написали мэру письмо о желании вступить всем городом в состав какого-нибудь скандинавского государства, где давно решены проблемы бездорожья. Рудольфа Леонидовича сначала прошиб холодный пот: «Уж не завелись ли у нас сепаратисты по образу северокавказских? А ты прозевал! И это на фоне тотальной борьбы с подобными настроениями!». Но потом вычислил, что сие послание написано безработными пьяницами от нечего делать. Дал почитать письмо жене. Она посмеялась и посоветовала ответить кратко: «Закусывать надо». Так, якобы ответил кто-то из русских императоров какому-то зарвавшемуся губернатору, когда тот, после бурного отмечания Нового года, пробовал объявить свою губернию суверенной республикой. Мэр тоже посмеялся, но отвечать не стал: мало ли что. Представил себе репинских запорожцев, которые «пишут письмо турецкому султану», явственно услышал их дикий гогот, с каким они составляют свою петицию. Такую публику лучше не провоцировать… Хотя было бы круто ответить на манер не абы кого, а самого императора!

Так они ему надоели со своим Мировым проспектом, что он и хотел было начать хлопоты об этом треклятом асфальте, но сработал профессиональный рефлекс: «Тебе что, больше всех надо? Помни, что у нас инициатива наказуема, поэтому сиди и не рыпайся». И в самом деле, нашли дурака! Заасфальтирует им Мировой проспект, а потом обитатели Липовой улицы запросят и свою улицу в порядок привести. А там и бульвар Коминтерна подтянется, да ещё Столетов проезд заартачится, да Горбатый тупик подпоёт. Да переулок Восьмого Марта и закоулок Первого Мая захотят уподобиться улицам лучших городов мира. Знаем мы их, стяжателей! На улице Ленина, где расположены главные объекты города, есть фрагменты асфальта, который был уложен, как говорят местные бабульки, «ишшо при Шталине», и будя.

Тем более, что тесть посоветовал не портить отношений с местной районной властью. А как сунешься к ним с такими-то требованиями, так и хорошие связи уже не помогут. Пока же отбивался от требований народа обещаниями, что в следующем десятилетии у очень занятой власти руки наконец-таки дойдут до асфальтирования их прошпекта . Народ же дерзил, вопрошая, чем это таким интересным у власти руки заняты в данный момент, и заявляя, что они хотят увидеть асфальт ещё в этой жизни, а то и вовсе здесь и сейчас . Кто это придумал этакую глупость, чтобы получить что-то сразу, чтобы жить здесь и сейчас ? Когда это в России хоть кто-то наслаждался жизнью здесь и сейчас , если люди по тридцать лет ждали переселения из барака в коммуналку, по полвека предвкушали, что «здесь будет город сад»? И проводится эта политика из расчёта что жизнь конечна. Прождали всю жизнь невесть чего и пожалуйте на тот свет, освобождайте места новым дуракам. Русским людям при такой политике надо бы жить мафусаилов век, чтобы всего дождаться, но средняя продолжительность жизни в России отстаёт даже от слаборазвитых стран Средней Азии.

Жена сказала мэру, что «здесь и сейчас» – это какое-то определяющее направление из восточной философии или религии. Очень вредное направление! Для мира в целом может и сгодится, но для России крайне неподходящее. В России надо учить народ терпению, пока он совсем от рук не отбился… Тут снова замычала корова. Рудольф Леонидович кричать не стал, а только встал в окне, всем видом давая понять, что Александре Потаповне должно быть стыдно. Ей и в самом деле сделалось неловко:

– Вы понимаете, не уход

убрать рекламу



ит и всё тут, – стала оправдываться хозяйка Розы. – И ведь доить её пора, а не хочет идти домой и всё тут. Может быть, Вы её попросите? Она Вас послушает…

«Да идите вы обе!» – подумал про себя мэр.

Роза угрюмо посмотрела на него: «Ну и дурак ты, Леонидыч. Я же к тебе всем сердцем, всей душой!». Ему так и послышались эти слова в её бездонных выразительных глазах.

Когда мэр пришёл домой – а жил он в соседнем квартале от Мэрии, – жена сидела на балконе и слушала соловья. Рудольф Леонидович вздохнул так тяжко, что соловей сразу умолк. Жена усадила его за давно накрытый стол и с каким-то восхищением сказала:

– Здесь соловьи поют! А летом прямо на улице цветёт жасмин и шиповник… Где такое ещё увидишь?

– Дура ты, – сказал он буднично, подумав, что это тесть специально попросил уговорить его «ещё немного» потерпеть. – Не понимаешь ты перспектив власти. Такие жёны своих мужей только вниз тянут, а не наверх. Мне уже почти пятьдесят лет, а чего я достиг? Того, что гнию в этом чухонском болоте? Хороша заслуга! Другие в мои годы такие дела проворачивают, что от одного рассказа голова начинает кружиться…

– А мне здесь нравится, – вздохнула жена и снова вышла на балкон.

Мэру сразу стало как-то легче: отомстил-таки тестю за сегодняшние свои мучения, нагрубил его  дочери.





Когда Пасха поздняя, то накануне горожане ходят наводить порядок на могилах усопших родственников. Перед ранней Пасхой на городское кладбище никто не ходит – слишком сыро, а то и снег ещё лежит. И это не снег в жилых кварталах, который всегда можно убрать, а настоящие лесные залежи, где никто не ходит, поэтому он не тает даже на солнце, если оно и пробьётся к нему.

Средняя часть кладбища по весне вообще затоплена, так как представляет собой низину, и пройти по ней можно только в болотных сапогах. Кто только додумался здесь хоронить? В девяностые годы, когда население стало помирать такими ударными темпами, что места уже нигде не хватало, под захоронения захватили и эти неподходящие участки. Позже городские власти отдали под кладбище часть бывших полей, которые давно никто не обрабатывал. Так бы не отдали, но вмешался местный криминал, который, надо отдать ему должное, не привык быть похороненным абы как и чёрт-те где. А тут место хорошее, высокое. Правда, трава прёт с человеческий рост благодаря плодородной земле, которую пахали и щедро удобряли каждый год, когда она принадлежала совхозам.

Но лучшая часть – всё-таки старое кладбище. Оно, в отличие от нового, укрыто высокими вековыми деревьями. Тень от крон не пропускает солнце, а корневая система забирает питательные вещества из почвы, поэтому трава если и растёт, то невыразительными клочками. Это важно, потому что те, у кого родня похоронена на открытом месте в низине, летом ходят на их могилы, как на прополку огорода. С тяпками, граблями и мотыгами! Лезет мощная луговая трава, как олицетворение упрямой жизни, которая везде пробьётся. Ничего от неё не спасает: ни песок, ни рубероид, ни плитка. Если дети и внуки переехали жить в Петербург или Райцентр и редко навещают могилы отцов и дедов, то достаточно двух-трёх лет, чтобы они заросли до неузнаваемости и к ним даже нельзя было бы пробиться.

Старое кладбище выгодно не только этим. Это как старинная архитектура, которую мало кто променяет на новостройки. Тут можно отыскать такие древние часовни, что живым кажется, будто они совершили переход во времени. Здесь ещё можно найти могилы, где год смерти относится к девятнадцатому столетию. Здесь похоронены мои предки, прабабушки, прадедушки, их братья, сёстры, племянники и прочие многочисленные ветви такого сложного дерева, каким раньше была обычная семья человек этак в тридцать-сорок.

В большинстве наших городов, как ни странно это прозвучит, кладбище – главная достопримечательность. Наш город старый, но ничего в нём не сохранилось от «незапамятных времён». По банальной причине: если что и прокатывалось по нему, то стирало полностью с лица земли. Потом его снова отстраивали, а через какое-то время опять стирали – излюбленное занятие практически всех исторических деятелей. Особенно, великих. Но в России других и не держат. Так что если вам кто проведёт экскурсию и скажет, что вот в этом доме жил такой-то деятель минувших веков – не верьте. Тот дом не уцелел. Всё новое, хотя по обветшалому виду и не скажешь.

Куда тут, в самом деле, ещё пойти? Музеев нет, театров тоже. Даже кинотеатра нет, когда-то было несколько. При «кровавых коммунистах», как шутят старожилы. Нет учебных заведений, хотя когда-то тоже были, эти важные центры притяжения главного ресурса для любого города – молодёжи. В итоге, как у Лермонтова в «Тамбовской казначейше»: «Там зданье лучшее – острог. Короче, славный городок». Редко приезжают узбеки с приевшимися всем аттракционами почему-то «Московского цирка», отчего провинциалам тревожно, что в Москве теперь кроме узбеков никого не осталось. Это больше напоминает представления бродячих артистов, как во времена Шекспира, а не отзвуки столицы. Но мы-то не во времена Шекспира живём. Хотя, кто там знает, что есть время?.. Только на кладбище и ощущаешь его неуловимые смещения и неумолимое движение.

На кладбище можно проследить историю города, биографии его граждан. Ещё остались представители вымирающей породы старух, которые всё про всё в городе знают. В наш век аутизма, когда отсутствие у человека интереса к окружающим его людям стало нормой, принято считать их сплетницами. А им просто интересны люди и реальная жизнь, в то время как не сплетникам глубоко безразлично, что вокруг происходит. Или любопытно, но они это тщательно скрывают, чтобы не прослыть сплетниками.

Эти замечательные старухи могут рассказать о каждой могиле, кто в ней лежит и чем он славен. И это не сухой и казённый рассказ гида, измученного равнодушными к предмету изложения экскурсантами, а живая речь. Любовь к отеческим гробам у них соединена со знанием. Есть среди них такие, которые знают свой род до шестого колена. И не только свой, но и твой! От них можно услышать про своего прадеда или даже прапрадеда: «Как же, как же, помню Ляксея Устиныча. Он нам фундамент дома поправлял». Ты его никогда не видела, даже фотографий от него не осталось, потому что фотография тогда была доступна только царской семье. Но вот он оживает в их нехитрых рассказах, обретает характер и реальные черты. Словно до сих пор живёт где-то…

В 2005-ом году Пасха совпала с Первомаем. Днём солидарности трудящихся, как его называли раньше, или Праздником Весны и Труда, как стали называть позднее. Соседка Маргарита Григорьевна уговорила меня и Маринку сходить с ней на кладбище на могилу её сына. Мы решили пойти не в субботу перед самым Праздником, когда яблоку будет негде упасть, и даже не в пятницу, а в четверг.

Хотя был май на носу, но погода стояла отвратительная. Премерзкая была погода. Неделю назад прошёл сильный снег, потом ударил мороз, который сменила оттепель. Днём было тепло, но пасмурно и сыро, да ещё дождь грозился пойти. Но раз собрались, решили пойти. Тем более, что за поздней Пасхой следует поздняя Троица, когда на кладбище ходить – только комаров кормить. Ужас сколько здесь комаров в июне! Лучше всего перед ранней Троицей: ни снега, ни холодного дождя с ветром, ни проникающего даже через москитную сетку гнуса.

За нами увязался Лёха-Примус. Всю дорогу он канючил деньги, и было никак ему не объяснить, что мы идём на кладбище, а не в магазин, поэтому без денег.

– Экий же ты тупой, Лёша! – окончательно разозлилась на него Маргарита. – Зачем нам на кладбище деньги? Покойникам взятку давать, что ли?

– Мало ли.

– Сколько в вас, в мужиках, дурости! Я не говорю, что в бабах глупости нет – есть и очень даже много, но до вас далеко. Вот зачем тебе деньги? Пропить? Пропить.

– Да ну вас! – обиделся Лёха. – Сердца в вас нет, вот что.

Он так и не отстал, а притопал с обиженным лицом на самое кладбище. Народу было всего ничего из-за дрянной погоды. Зато мы застали там Светку Ерёмину. У Светланы был своеобразный бзик: она ухаживала за могилой нашего бывшего однокашника Вальки Мочалкина, своего несостоявшегося жениха, в которого была по-детски влюблена ещё со школы. Валька погиб лет десять тому назад в бандитских разборках. Мать его умерла где-то в конце девяностых. Были у него при жизни какие-то бабы, но всё не местные, поэтому после смерти родителей Валькина могила стала зарастать и чахнуть. Светка тогда ещё в Райцентре жила, но стала приезжать к Вальке на могилу каждую весну. В общем-то, ничего странного в этом не было. Но она делала это тайно, как ей казалось, и сердилась, если кто-то замечал её за этим или как-то ещё обращал внимание. Поэтому мы сделали вид, что не увидели её, и прошли по аллее дальше.

А дальше по аллее, за могилой Вальки лежат такие крутые люди нашей округи, что до сих пор мимо их могил ходить страшно. Проще говоря, чтобы не возникло путаницы со значением слова «крутой» в современном его понимании, лежат тут бандиты 90-ых годов, местная братва. Могилы их раньше были богатыми и роскошными, но теперь многие превратились в неухоженные и заброшенные. Местами упали огромные памятники, не рассчитанные своей тяжестью на такую топкую почву. Эти ребята не оставили по себе ни жён, ни детей, ни друзей. Родители их в большинстве своём уже умерли, поэтому некому соблюсти старинную традицию содержать могилы родственников в порядке. Пусть не в роскоши, а просто в опрятности. Так и «стоят кресты после сражения простыми знаками сложения», как математические плюсы в веренице неисчислимых смертей: один человек + ещё один человек + ещё кто-то. И пойми теперь, за что они так яростно сражались друг с другом, граждане одной страны, мужчины одной нации…

В самом конце аллеи похоронен наш бывший пионервожатый Слава Трубачёв. Он командовал теми, кто лежит в начале. Его могила всегда в полном порядке. Это мы, ег

убрать рекламу



о бывшие пионеры иногда наводим тут порядок. Он сам попросил незадолго до смерти, чтобы мы его хотя бы иногда вспоминали и навещали. Да нам и не трудно.

– Смотрите, на Славкиной могиле какой куст малины вымахал! – говорит Маринка. – А в том году был такой ма-асенький…

– Какой «масенький»? – нагоняет нас Светка. – Я её в прошлом году уже ела. Это он нам привет передал.

– Ка-какой ещё привет? – пугается Маргарита Григорьевна.

– С того света! – злится Светлана на её суеверные страхи.

Поворачиваем направо, где начинается аллея, прозванная в народе «ярмаркой женихов». Здесь нашли свой покой жертвы отравления некачественным алкоголем. В основном мужчины – отсюда и название. Но уже появились и женщины, причём очень молодые, из поколения Пепси, которое уже не комплексует по поводу того, чтобы жрать водку и пиво, как не могли себе позволить их «отставшие от жизни» мамы и бабушки. Но почивших от алкоголизма «невест» всё же значительно меньше спившихся мужчин. Алкоголизм бедных слоёв населения страшен тем, что пьют собственно не алкоголь, на который нет денег, а совершенно не пригодные для человеческого организма жидкости. Чего они только ни пили! От потребления технического спирта получали паралич, теряли зрение, прожигали желудки, кишечники, доводили до отчаяния жён и матерей, шокировали корчами в канавах и зелёной блевотой в кровати собственных детей с чувством совершённого подвига. И заделывали новых детей, безнадёжно больных, за которых врачи потом жестоко ругали отважившихся на подобный крестный путь баб:

– На кой чёрт ложилась под алкаша, дура набитая?! Ты понимаешь, что подобный синдром у новорожденного никогда не пройдёт? Ни-ког-да!

Многие женщины в России действительно этого не понимают. Они уверены, что своей любовью способны излечить любую хворь. Их убедила в этом та же пропаганда: ежели кто пьянствует, то виновата женщина, что не любит этого горемычного. Хотя медицина давно выяснила, что алкоголикам меньше всего нужны женщины со своей глупой бабской любовью, а требуется водка и любые её заменители.

С пьянством в России никогда особо не боролись. Не выгодно. Трезвый и думающий гражданин мешает той системе эксплуатации, какая царит на Руси в качестве основной политической линии. В девяностые годы пьянство совершенно осознанно оправдывали, называя нашей исконной национальной чертой, и усиленно рекламировали его по всем каналам телевидения каждые пять-десять минут. Становилось невозможно смотреть какой-нибудь фильм или передачу, казалось, что не реклама их прерывает, а они вкрапляются в её нескончаемый поток короткими клочками. Да и сами фильмы и передачи были посвящены подвигам «настоящих мужчин после пятого стакана». Были, например, такие рекламные ролики, где молоденькая девушка едет в автобусе и везёт огромный, чуть ли не пятилитровый бутыль пойла, отчего на неё засматриваются все юноши. А один даже предложил познакомиться! На зависть тем нерасторопным дурам, которые без такой бутыли ходят и ещё имеют наглость надеяться, что встретят хоть какую-то любовь. Заканчивался ролик сценой совместного распития влюблёнными этого полуведерного баллона, так что иные невесты тоже стали налегать на спиртное с верой отхватить себе когда-нибудь кавалера, если верить рекламе. Но до желанной встречи дотягивали немногие: нежные ткани женского организма разрушаются от алкоголя значительно быстрее, чем у противоположного пола.

Эта «исконно-народная черта» лет через десять подвела черту под вопросом существования самого народа. Мужчины из сильных и надёжных, на которых всё держалось, превратились в армию капризных и равнодушных ко всему пофигистов, которых должны спасать от пьянства и тащить на себе женщины и даже дети. И вот тут-то допёрло, что пьянка не может быть национальной традицией, если благодаря ей сама нация ударно исчезает. Русские как всегда сами на себе поставили опыт для всего мира и выяснили: так пить нельзя – козлёночком станешь. Зазвучали бойкие голоса, что наивную и доверчивую Россию опять кто-то совратил на ложный путь и намерено спаивает. Кого только не подозревали в этом спаивании! Да практически всех. Но за руку так никого и не поймали, кто насильно лил бы нашему человеку в глотку водку, а то и денатурат. Никто опять-таки не подумал, что подобная подозрительность и мнительность, чувство тревоги и мания преследования как раз являются признаком алкоголизма. Вытащите из канавы любого пьяницу, и он вам дотошно докажет, что это сам Черчилль, а то и Буш-отец с сыном его персонально споили и сюда, в канаву, уложили. Что сэр Уинстон помер в прошлом веке – не аргумент.

Случались такие потешные картины, когда приезжал в город какой-нибудь крикун, очередной «кандидат на мандат», и начинал орать про это самое «спаивание», что он не допустит, мать их растак, окончательно растлить наш народ. Под конец его речи слушающим раздают… бутылки водки с портретом или самого кандидата, или эмблемы его партии. А то кандидат и сам показывал мастер-класс: жрал водку с горла, прямо залпом, дабы зарекомендовать себя избирателям «своим в доску парнем».

– О-о, наш человек! – одобрительно гудела толпа и следовала примеру этого опухшего пьяницы, который уже не первый раз за день сей трюк проделывал: – Не дадим, панимашь, споить себя проклятым сионистам (сатанистам, адвентистам, сталинистам, кавалеристам) и прочей нечисти, спаси и сохрани! Ну, будем…

Тревожность развивается и у тех, кто вынужден жить рядом со «спаиваемым», как у переживших какие-то боевые действия. И эта тревожность не мнительная, не алкогольная, а самая настоящая и обоснованная, так как жить с алкашом в самом деле опасно. Дом может по пьянке спалить и на все вопли ужаса отвечать излюбленной фразой всех российских алкоголиков: «А чё вы все такие злые-та? Чё я такова сделал-та?». Сколько у нас пьяниц сидит за рулём, сколько гибнет народу каждый год по их вине, а они всегда отвечают вот этим недоумением: «А чё я такова-та сделал?!». Людям страшно находиться рядом с такими придурками, которые уже никогда не станут нормальными по чисто химическим причинам, никогда не осознают и сотой доли своей незрелости и недоразвитости. В каждом доме, где есть мужчина-пьяница, которого не так-то легко скрутить в отличие от пьющей женщины, у родни и соседей можно наблюдать эту тревожность, какая бывает у людей, вынужденных систематически переживать бомбёжки, теракты и прочие угрозы жизни и дому. То утечку газа им устроят, то наводнение, то пожар, то аварию, то очередной приступ белой горячки с ножом в руках. И самое главное, что потом будет сидеть без единой царапины и обиженно растолковывать:

– А чё я сделал-та? Я ж не со зла! Меня же специально спаивают!.. эти… как их… монополисты (на прошлой неделе это были монархисты). Да и вы вот ещё все злые такие! А чаво вы такие злые-та? Эх, не любит меня никто, такого замечательного и душевного, как тут не запить…

Так люди и живут всю жизнь рядом с этой ненормальностью в постоянном напряжении. И жаловаться некуда – да вы шо, энто ж наша исконно-национальная! Да это не мы ваще, а нас споили какие-то суки! Эх, поймали бы их, так… выпили бы с ними за компанию.

Пьянство захлестнуло не только самые низшие этажи общества, но и высшие инстанции. Никого в России уже не удивляет, если на ответственном посту работает пьяница, если по улице идёт в хлам пьяный милиционер или военный, если в высоком кабинете перегаром дышит в лица подчинённым весьма значительный чиновник. Помилосердствуйте, человек же за страну переживает, горит и зашивается на работе! А стране что это «горение»? Сама как после пожара стоит.

Ни честь мундира, ни высокий статус – ничего людей уже не тормозит, если заходит речь об этой самой «исконно-национальной традиции». Русские семьи за эти годы свыклись с пьянством, стали воспринимать его как нечто само собой разумеющееся, так что никто уже не догадывается протестовать: а какого чёрта вы вообще решили, что это является нашей национальной чертой?! Если за несколько лет пьянства нация практически вымерла, как же это может быть традицией данной нации, которая до этого существовала несколько веков? И как существовала! Не какие-то горластые пропойцы были её лучшими представителями, а великие учёные и путешественники, писатели и художники. И почему теперь нам в традиции предлагают какое-то паскудство, а мы тупо на всё соглашаемся?.. Нет, таких вопросов никто не задавал: не по-русски как-то, негуманно. Не по-христиански. Да и с математикой, видимо, не лады.

Раньше говорили, что каждая советская семья пострадала во время Великой Отечественной войны. Теперь то же самое можно сказать о пьянстве. Странное дело: люди гибнут, а никто ничего не делает. Напротив, доказывают, что это нормально, так и должно быть. Дескать, наши деды и отцы ещё не так квасили, зато фашиста разбили и в космос полетели. И тут понимаешь, что пропаганда эта рассчитана на безродных, которые своих реальных дедов никогда не видели. Я своих видела. Правда, пьяными я их никогда не видела. А кому нравится сказка, что они произошли от алкоголиков, уже вряд ли чем поможешь.

Во многих городах за последние годы на кладбищах образовались целые аллеи, где лежат спившиеся люди. Население некоторых деревень и небольших посёлков на рубеже веков вообще в полном составе перекочевало туда. Туда, откуда не возвращаются. Сгинули полностью, словно и не было их. Ту же Великую Отечественную пережили, выстояли, а вот пьянку – нет, не сдюжили. Хотя и верили, что это – наша исконная традиция, которая проверена временем, поэтому вреда не принесёт. Кто-то пил много лет, пока однажды не выдержало сердце, у кого-то почки отказали и организм доживал последние дни без них, кто-то сошёл с ума и периодически гонялся за роднёй с топором. И иногда догонял. «Ну, он жа больной человек! – вступались за него на суде. – Яго жа лечить надоть, а не судить». Поэтому вся эта белая горячка, надоев до смерти тюремному начальству, вскоре выходила на свободу и начинала с новой яростью демонстрировать оставшейся после послед

убрать рекламу



него наскока с топором родне свою «болезню».

То есть, близким не приходилось скучать рядом с этими засранцами, которые обладали неплохим здоровьем от природы, но ничего другого не смогли придумать для употребления сил и энергии. Не пришёл очередной Вождь, не направил, панимашь, на что-то великое, вот мы и тово… Именно такие мятые речи звучали на похоронах очередного алкоголика. А вокруг стоят угрюмые соратники по пьянке, как обиженные солдаты какой-то незарегистрированной армии, великие борцы с зелёным змием. Словно бы нашли себе такое героическое занятие, чтобы хоть с кем-то за что-то бороться. А поодаль сбились в стайку бабы с ярко выраженным синдромом «надо срочно замуж хоть за кого-то» и растерянно думают: за кого ж теперь-то? И так-то было не за кого, а теперь даже иэто загнулось. Предпоследний шанс уже зарыт, а вон стоит на подгибающихся ногах и последний, ещё не совсем жёлтый на фоне других обладателей цирроза, хотя перерождение разрушенной печени уже идёт полным ходом. И вот они смотрят на него… взглядом не доенной коровы.

Ещё до Перестройки появилась мода делать большие портреты усопших на могильных памятниках. Раньше всё было проще: ставили обычный православный крест (и это в советское, «атеистическое» время, как ни удивительно) из арматуры, а на крест навешивали стандартный портрет на хорошо всем знакомой металлокерамике овальной формы. Старая часть кладбища практически вся пестрит такими крестами с портретами. Только у товароведа городской кооперации торчит громадная стела с огромным портретом, как бы уже за версту кричит: «Здесь лежит товаровед, а уж никак не советский инженер или врач – и не надейтесь!». Чем была вызвана такая мода – сказать трудно. Должно быть лихорадочным желанием продемонстрировать любому, пусть даже совершенно постороннему прохожему, что «у нас не хужее, чем у других людёв!». И ещё страхом, что за скромную могилу станут подозревать в нищете – главном пороке новой эпохи. Некоторые стремительно беднеющие семьи выкладывали за оформление такой могилы практически все сбережения и даже влезали в долги на годы вперёд.

На «ярмарке женихов» тоже есть такие портреты. А сильно пьющий человек сами знаете, как выглядит. И странно, что родственники не догадались взять для портрета фотографию более ранних лет, когда отравление и разрушение организма ещё на сказалось на его внешности. Странно, что художник по камню так досконально изобразил эти безобразные черты и не попытался хотя бы чуть-чуть облагородить лицо умершего. Словно рисовал не для памятника, а для учебника по наркологии или токсикологии. Что такое в сущности намогильный портрет? Зачем с такой точностью изображать закопанную под ним в землю физическую оболочку человека, иногда слишком изношенную от ненормального образа жизни, если она вскоре начнёт разлагаться, изменится до неузнаваемости и вовсе исчезнет? В этом отношении разумнее памятники вовсе без фотографий или статуи каких-нибудь скорбящих ангелов, кому уж совсем стыдно бедным прослыть.

Вообще, этот странный симбиоз православных крестов и советских досок почёта порой пугает. Говорят, что именно в Советской России появилась традиция прикручивать к могильным крестам фотографии усопших. Создать этакий паспорт к могиле, чтобы какая-нибудь суровая комиссия прошлась по кладбищу и сверила документы, кто где лежит и нет ли чьей физиономии в каком-нибудь описании преступника или врага народа. Многие заказывали металлокерамику прямо с паспорта усопшего, чтоб «не путать следствие».

В иностранных фильмах, если там показывают кладбища, не увидишь таких странных сооружений с портретами на могилах. Бывают памятники весьма эпатажные, как на могиле Оскара Уайльда, но опять-таки там не увидишь и намёка на «паспортные данные» погребённого, а узришь только полёт мысли скульптора.

На нашем городском кладбище есть старинная могила местного художника. Там на памятнике нет портрета, но есть изображение палитры, мастихина и кистей. На памятнике к могиле кузнеца уже почти стёрлись от времени вырезанные на граните молот и щипцы. На могиле деревенского гармониста земляками была установлена небольшая каменная гармошка с лихо развёрнутыми мехами. И живущие ныне люди видят, что тут лежит не кто-то с отказавшими почками, так что лишняя жидкость из организма долго не выводилась, а скапливалась в области век и скул, а похоронен человек, который владел каким-то ремеслом, имел характер, был полезен обществу и даже был любим этим обществом.

Надпись на надгробии может быть скромна только тогда, когда человек увековечил себя делами и творениями. На старой части кладбища ещё встречаются такие захоронения, которые похожи на могилу генералиссимуса Суворова. Так просто и написано на мраморных или гранитных плитах: «Здесь лежит Назаров Пётр сын Афанасьев». И никто не поверит, что здесь похоронен не простой крестьянин, как покажется тем, кто привык видеть в могиле отражение степени благосостояния усопшего. А лежит тут начальник железнодорожной станции, инженер путей сообщения, образованнейший человек своей эпохи. И не бедный. Но веет от этого не застенчивой и пугливой скромностью, не той скромностью, к которой как раз прибегают для её демонстрации, а скромностью аристократической, самодостаточной. Скромностью со вкусом! Это такое качество, которое если кто и додумается ввести в моду, когда всем надоест кричащая безвкусица, всё одно ничего не выйдет. Научить этому невозможно. Это плащик можно носить, когда он в моде. А можно его убрать в шкафчик, когда он из моды выйдет. А скромность или совесть в шкафчик не уберёшь или оттуда не достанешь, если нет её у человека в наличии как таковой.

Под такими же «суворовскими» плитами здесь затерялись жители XIX века: купец второй гильдии Караганов, земский врач Романов, городской архитектор Липатов, владелец конного завода Смирнов, ресторатор Барышев. Их трудно найти среди новых обитателей кладбища с непомерно большими портретами на памятниках, словно бы скопированных с официальных документов, найденных в спешке среди вещей умершего, словно у родни совсем не было времени. Или умерший им настолько надоел?

Неприятное чувство, когда на аллее спившихся бросишь взгляд на дату рождения и смерти, увидишь что-то типа 1958–1992 или в этих пределах, а с портрета глядит дряхлый семидесятилетний старик. И старость эта не благообразна и светла, с лучистым взглядом и мудрой улыбкой в самых уголках губ, как бывает, когда человек прожил долгую и пусть трудную жизнь. Но прожил достойно и полностью реализовав себя. А тут «старость» аномальная и безобразная, наступившая раньше времени. Старость – это как портрет всей жизни.

«Ярмарку женихов» уже в новом веке продолжили могилы наркоманов, совсем зелёной молодёжи, самому старшему из которых двадцать шесть лет, а так есть даже пятнадцатилетние «герои». Нам в детстве рассказывали про героев войны, когда мальчишки, самому старшему из которых было лет двадцать пять, держали оборону города в схватке с превосходящими в десятки раз силами противника. Но у новой эпохи свои «герои» и «схватки». Про истребивших самих себя наркоманов теперь тоже рассказывают с придыханием восхищения. Но тут уж не только «женихи», но есть и «невесты» приблизительно в равных соотношениях. Их нельзя было бы назвать наркоманами в обычном понимании этого слова. Наркомания – занятие дорогостоящее, а тут даже сложно охарактеризовать причину смерти. Когда заходишь сюда, то сразу бросается в глаза большой портрет красивой юной девушки с пышными волосами, собранными на затылке в конский хвост, который ниспадает ей на плечи. Это дочь мастера керамической фабрики. Училась в колледже в Петербурге, ходила с друзьями на танцульки – ничего криминального. Однажды ей в туалете какого-то питерского ночного клуба предложили таблетку «для хорошего настроения». Она, чтобы не показаться отставшей от жизни ханжой и трусихой, согласилась – чего иногда не делают люди, чтобы «быть как все». Приехала домой, легла спать и больше не проснулась. Было установлено, что смерть наступила от приёма вещества неизвестного происхождения. А рядом с ней похоронен сын преподавателя местного ПТУ. Это и вовсе учился в университете. Учился себе, учился, а потом родители почувствовали, что с сыном что-то не то. Вызвали терапевта, который сообщил сразу наркологу, и тот вынес неутешительный вердикт:

– Ваше чадо уже по меньшей полгода плотно сидит на игле, уколы себе ставит в подколенный сгиб, конспиратор. Наркота очень плохого качества, чистая синтетика. Учитывая общую слабость растущего организма, вряд ли найдёт в себе силы соскочить.

Его пытались лечить, но он умер во время первой же ломки – сердце не выдержало. Таких тут пруд пруди. И самое ужасное, что это – тоже признак нового века, потому что ещё лет двадцать тому назад никто бы не поверил, что такое вообще возможно.

Здесь же Маргарита Григорьевна два года тому назад похоронила спившегося сына. На каменный памятник денег у неё нет, поэтому в леспромхозе сделали стандартный крест.

– Так даже лучше, а, девчонки? – спрашивает нас она. – И птицы не загадят. И вообще страшно, когда идёшь по кладбищу, а со всех сторон глазеют, кто уже там .

– Конечно же, лучше, – поддерживает её Марина. – Мне такие памятники совсем не нравятся. На Красной площади могилы проще, сам Сталин скромнее похоронен. А здесь такое чувство, как будто мимо доски почёта какого-нибудь СМУ идёшь. Там такие же портреты в советское время вывешивали. И лица такие же опухшие… Нет, если я помру, вы меня так не хороните, – совершенно серьёзно рассуждает она. – Просто напишите: «Здесь лежит библиотекарь». Можно ещё цветочек нарисовать. Сломанный.

– И книгу, – подсказывает Светка.

– А в неё заложен цветочек, – кивает Марина.

– Сломанный?

– Угу.

– Хи-хи-хи! – прыскаем мы.

– Аменя некому будет хоронить, – начинает плакать Маргарита. – Вот сыночка умер, а кто же меня теперь похоронит, кто меня в последний путь проводи-ы-ыт…

– Хватит тебе хныкать! – фыркает Маринка. – А то мы

убрать рекламу



уйдём. Нашла о чём плакать. Как будто рожают только для того, чтобы было кому закопать – другой цели нет. Мы тебя похороним, если что, а твой сыночка  и хоронить бы тебя не стал. У братьев Колупаевых мать померла, так они все деньги, какие в доме были, пропили, а труп потом зарыли в огороде.

– Мой не такой был! – заступается за умершего сына Маргарита Григорьевна. – Он у меня хороший был мальчик…

– Ага, уж такой хороший, – иронично кивает Маринка. – А кто тебе всё рёбра переломал, когда ты денег ему на выпивку не дала? Кто тебя головой в горящую духовку засовывал, когда ты…

– Да что ты такое говоришь?! – Маргарита даже перестаёт плакать то ли от гнева, что Маринка так прямо режет правду-матку, то ли оттого, что сама вспомнила ужасные прижизненные выходки своего сына. – Вы же не знаете, как это тяжело, когда вот так выносишь в себе дитё девять месяцев, да перетерпишь и боль, и страдания, да родишь в муках, вырастишь, выходишь, а потом схоронишь в сырую землю свою кровиночку-у-у, словно и не было ничего-о-о, – и она снова заревела.

– Тоже мне, счастье, – буркнула Маринка.

– Да не приставай ты к ней, – пихнула её локтем в бок Светлана. – Она сейчас отревётся и успокоится.

– Он же, когда совсем маленьким был, – продолжает плакать Маргарита Григорьевна, – говорил мне: «Мама, я никому тебя в обиду не дам». Такой хорошенький был, как ангелочек. В начальной школе на одни «пятёрки» учился… Кто ж знал, что всё так обернётся? Время какое-то проклятое наступило, что ли? Я два года сюда хожу и плачу. Два года прошло, а как будто вчера было… Он тогда пришёл… Точнее, мужики его принесли, сказали, что он под скамейкой в парке валялся. Он потом проснулся и меня зовёт: мама, мама! Я сразу поняла: всё. Он же меня последние годы и мамой-то не называл, только матом. А тут говорит: «Мама, я кажется… умираю. Страшно так, не отпускай меня! Прости меня, ма…». И умер… маль… чик… мой…

– Тьфу! – Маринка в сердцах топает ногой. – Вы как хотите, а я лучше к родителям на могилу схожу: там и потише, и таких памятников нет, как здесь.

– Да ладно тебе, – одёргиваем мы её. – Прямо бабьих слёз испугалась.

– Сыночка мой, – уже тише всхлипывает Маргарита и гладит землю в каменной раковине на могилке. – Сейчас я тебе прошлогоднюю траву уберу, а потом лето наступит, и новые фиалки вырастут… О-хо-хо, вот так растишь вас, волнуешься, ночами вскакиваешь, а вы потом вперёд нас ложитесь в землю гни-и-ить…

– Да он там и не гниёт, – вдруг из кустов черёмухи вылезает Лёха, который всё это время шарился по кладбищу в надежде хоть чем-то поживиться, так как к Пасхе на могилах оставляют печенье, крашенки и даже мелкие монетки. – Он так проспиртовался, что века два теперь не истлеет.

– А сам-то! – мигом высохли слёзы безутешной матери.

– Я-то? Я – да! – важно согласился Лёха. – Я веков пять лежать буду, археологов какого-нибудь века двадцать шестого пугать.

– О! Не много ли ты себе намерил, Алёшенька?

– Так он не жизни себе намерил, а смерти, – прищурилась на него Марина.

– Какая разница: жизни или смерти? – удивился Лёха. – Главное, что много. От вас и следа не останется, а я целёхонький буду себе лежать. По мне учёные будущего составят портрет жителя России на рубеже второго и третьего тысячелетий. Во как! Не по вам, дуры, а по мне.

– Ну-ну.

– Баранки гну. Тут в Райцентре шумиха была, что некоторые неимущие граждане подхоранивают своих жмуриков в чужие могилы. Денег нет на отдельное место. И случись так, что стали яму копать на чужой могиле без знаков отличия, а там – свежий труп!

– Ой!

– Голый.

– Батюшки-светы!

– Потом просекли, что трупак совсем не свежий, а просто хорошо проспиртованный. Одежда вся и гроб давно истлели, а трупу хоть бы хны: лежит чисто фараон египетский, даже лучше. Мумии-то снаружи бальзамировали, а этот ещё при жизни изнутри себя годами обрабатывал. Ну, горе-могильщики эти дали дёру, а на следующий день сторожа милицию вызвали: мол, лежит на кладбище свежий мертвец, не иначе ночью замочили злодеи какие-то. Эксперт приехал и определил, что трупу уже больше десяти лет, аккурат в середине девяностых помер, но ткани тела при жизни настолько пропитаны спиртом, что он теперь только к следующему веку истлеет. Во как.

– Тьфу! До чего же ты несносный мужик, – машет на него руками Маргарита и совершенно перестаёт плакать. – Вечно мерзость какую-то ввернёшь даже на погосте подле креста!

Мы же при этом по-идиотски смеёмся, а сам Лёха в продолжение всего рассказа что-то жуёт: не иначе упёр-таки нечто съедобное с могил.

– Ещё случай на эту тему знаю, – продолжает он свои «байки из склепа». – Один мужик налегал на бытовую химию. Да так крепко, что простыня, на которой он издыхал после запоя, полиняла от пота и мочи, как от хлорного отбеливателя. А жена его настолько забитой дурой была, что даже элементарной химии не знала, зато где-то вычитала, что после казни Христа осталась некая плащаница, в которую Он был завёрнут, и на ней отпечатались лицо и тело. И вот она с полинявшей тряпкой из-под своего дурака ко всем приставала, всем доказывала, что он, стало быть, тоже был богом или чем-то вроде этого. Он, к тому же, неделю дома мёртвый лежал, пока вдова деньги на похороны искала. Лежал и не разлагался! Да мало сказать, что не разлагался, а ещё и благоухал… цветочным стеклоочистителем.

– Ой, ха-ха-хи-хи!

– Ну, тут вдова окончательно убедилась в божественном происхождении своего супруга. На простынке он отпечатался – раз, мощи его нетленны – два, да ещё к тому же источают аромат цветов райских – три. По всем показателям – святой! Палец ему отрезала и носила с собой, всем нюхать давала. Чуть ли не до Москвы дошла с этой обоссанной тряпкой и пальцем, но её там с поезда сняли и в дурдом определили.

– Все-таки, какие у нас в России бабы несчастные, – смеётся Светка. – До какой степени деградации они доходят с этими несносными мужиками. И это в третьем тысячелетии… С религией воевали-воевали, а теперь такие кандидаты в святые пошли. Сморчок сморчком, а мнит себя божком. И кто знает, может, через сто лет таких в самом деле к лику святых причислят? Как снесут эту «ярмарку женихов», а их тут вон сколько нетленных! И смех, и грех.

– А то бывает, – не утихает Лёха, – что крутые парни при деньгах на кладбище заявятся, присмотрят себе местечко посуше да помягче и выкидывают оттуда всё, что там лежит. Иногда по несколько могил для одного крутого трупака сносят, словно для целого огорода место освобождают. Я ещё в прошлом году после Троицы ездил с Васькой Рожновым и Вадькой Дрыгуновым на кладбище в Райцентре, чтобы цветочками с могил разжиться на продажу…

– Лёшка, как ты не боишься? – недоумевает Маргарита Григорьевна. – Грех же.

– Ой, да ладно! Ты безгрешно прожила, а много тебе за это награды было? Точно так и грешных наказание минует. Всё равно цветы пропадут зазря, а так нам небольшой бизнес будет… И там покойник хорошо сохранившийся прямо на помойке лежал. Тоже, наверно, при жизни ударно мумифицировался. Какая-то тётка пришла могилу родичей навестить, а там вместо их бедненького захоронения – роскошная такая… не могила даже, а что-то вроде… Короче говоря, когда нас ещё в школе в Петергоф возили, там в парке видал такую беседку с мраморными статуями, золочёными оградами да фонтанами. Похоронили, стало быть, там братка какого-то средней распальцовки. Тётка эта мечется, ищет своих, а ей сторож говорит, что иди, мол, на помойке поищи: туда всё барахло свезли. Она нашла какие-то кости, мы ей помогли их закопать в поле за кладбищем. А этот проспиртованный жмурик так на кладбищенской помойке и остался лежать, никому не нужный.

– Ужас! – возмущается Маринка. – Даже у нас такого беспредела нет.

– У нас криминал значительно культурней в этом плане, – соглашается Лёха и указывает рукой на новое кладбище, которое начинается сразу через заросший ольхой овраг от нас. – Они место себе отвели на бывших полях, а в чужие могилы не лезут. Это Волков их так в ежовых рукавицах держит. Он, вишь, в Европах побывал, а там в похоронном деле главное – ничего лишнего и ничего личного…

Тут на новое кладбище стали стремительно съезжаться дорогие машины. Мы аж присели от неожиданности и пожалели, что кроме нас никого не было видно. Надо же было такому случиться, что в этот же день приехал хоронить одного из своих бойцов наш местный криминальный авторитет Константин Николаевич Волков или просто Авторитет.





Авторитет не любил, когда его предавали друзья детства. Он не питал иллюзий насчёт человечества и не считал предательство таким уж злом. Предавать и можно, и даже нужно, но друзья детства – статья особая. Ведь детская дружба самая независимая из всех прочих, потому что складывается в такие годы, когда всякое притворство исключается, когда в сердца ещё не закралась корысть и неискренность. Это только самонадеянным взрослым, в которых со временем превращаются все дети, кажется, что настоящая любовь и дружба – исключительно прерогатива их взрослой жизни, мудрой и опытной. Да, эти «высокие» чувства доступны только взрослому изощрённому (или извращённому) пониманию. А в детстве, когда в людях ещё нет цинизма и пижонства, тебя любят не потому, что ты прокурор или бизнесмен, бандит или безработный; что у тебя есть деньги или нет их; что ты погряз в долгах и проблемах или, наоборот, успешно освободился от них. В детстве друзьям нет дела до таких важных для кого-то достижений или поражений, потому что тебя воспринимают просто как составляющую своей жизни. Такая бесконкретная и вневременная дружба формируется в детской песочнице или в начальной школе. Ты ещё никто: ни отличник, ни двоечник, ни паинька, ни хулиган. Никто. Тебя воспринимают как чистый лист бумаги. И дружат с тобой просто так. Такая безусловная дружба возможна только в детстве, пока дети не выросли и не увязли в сложных х

убрать рекламу



итросплетениях человеческого общества.

Но время изменяет человека, и юношеские мечты уже отвергаются взрослым мужчиной, разве только он не впал в детство. Не меняется лишь человек, который совсем не развивается, не приобретает собственного опыта, его, как и сорок лет назад, кормят и оберегают от жизни родители. А самостоятельная жизнь преподносит события, которые влекут перемены во всём. У людей меняются мнения, мечты, положение в обществе. Но детская дружба остаётся, как память о том райском времени, когда не было ещё ни положения, ни мнения, ни предрассудков о том, насколько вся эта дребедень может быть важна, а были только общие игры.

Детская память крепка, как в никакой другой период жизни. Одноклассников помнишь всех поимённо. Помнишь, кто за какой партой сидел, кто как учился. И помнишь всю жизнь! Это вчерашних знакомых сегодня смутно вспоминаешь, и нет гарантии, что узнаешь при встрече, а друзья детства – это навсегда. Этих вспомнишь всех до единого, даже если разбудят посреди ночи и спросят: кто дрался с тобой на соседней улице, и с кем ты в пятом классе разбил окно в кабинете истории? Пусть уже сто лет не общаешься с ними, а всё равно помнишь их как неотъемлемую часть главного периода жизни – детства.

С возрастом люди начинают думать по-разному. Если кто-то застрял в развитии на уровне ребёнка из песочницы, то другой достиг определённых высот взрослого мира. Время меняется, люди меняются. И не одинаково, а с разной скоростью и интенсивностью. А кто-то совсем не меняется, и это тоже плохо… Или хорошо? Слова «изменения» и «измена» хоть и однокоренные, но очень разные.

Авторитет в какой-то момент почуял измену в своих рядах. Он, конечно же, не был таким, чтобы как наивное дитя, не знающее людей, не сметь подозревать такого преступленья. Подозревал, да ещё как! Ждал даже, но всё-таки был удивлён. Они все в начале своего преступного пути были бедны настолько, что их «начальный капитал» даже не нулю равнялся, а уходил в минус. Они вышли из самых нижних социальных слоев по новой классификации общества, где обитатель рабочей окраины уже никто. Без поддержки. Без связей. Без денег! Он их всех собрал и сплотил, когда ни у кого не было ни работы, ни средств к существованию, ни уверенности в том, что настанет завтрашний день, сколотил крепкий такой синдикат из людей с крепкими кулаками. Они все хлебнули такой нужды, что, казалось бы, должны стараться ради сохранения своего нынешнего уровня, ради того, кто помог им начать жить нормальной и даже обеспеченной жизнью. Большинство из них старалось сохранить эту негласную субординацию, но иногда кто-то из них имеет наглость рыпаться на него!..

Много он видал на свете удивительного, но вот пришлось-таки опять дивиться, когда один из друзей детства, которого он фактически спас в девяностые годы и от тюрьмы, и от сумы, работал на него, работал, и вдруг в одно прекрасное утро проснулся и решил отпочковаться «от этой вашей банды». Стать честным и чистым, как новорожденный младенец – служить не Авторитету, а какому-то расплывчатому понятию «государство». Так иные девицы, потерявшие честь, верят, что её можно восстановить с помощью нехитрой операции. «Просто мы с тобой стали о каких-то вещах думать по-разному», – объяснил он своё решение. По-разному? Да он, дурачок, так и не понял, что в сегодняшней России можно чувствовать себя защищенным только в банде. В клане, в диаспоре, в фан-клубе – одна малина! Менты и то своих не сдают, если кого зацапают на торговле наркотой или «крышевании объектов» – та же банда, клан. И вот закадычный друг Авторитета решил выйти из такого уютного и надёжного мира, который он для них для всех создал?! Ну-ну, посмотрим…

Бунт Авторитет не прощал. Даже друзьям детства. Конечно, любого человека надо простить. Но сначала его надо убить. Во всём должна быть субординация, потому что без неё любая организация превращается в бесноватую толпу. Субординация упорядочивает этот хаос, создаёт полный мудрости порядок. Это так же необходимо, как вращение электронов в атоме вокруг ядра. А если каждый электрон возомнит себя этим ядром, или каждый солдат почувствует себя генералом, или жена взвалит на себя функции мужа, или дети станут вести себя как взрослые, то тогда прекратит своё существование и атом, и армия, и семья, и вообще всё на свете. Если Земля захочет, чтобы небесные тела вращались вокруг неё, включая само Солнце, то не проживёт она после этого и одной минуты. Преступен взбунтовавшийся электрон, но не менее преступно и ядро, которое позволит учинить такое в своём атоме. Ядро, как и Солнце, обязано прочно удерживать электроны-планеты на своих орбитах, учитывая их собственные силы притяжения и используя для сохранности галактики, а не ждать, пока они развалят её своим соперничеством за центр. Гелиоцентрическая система не должна позволять обратить себя в геоцентрическую. В Средние века люди ради этой системы на костёр восходили.

Кто пощадит предателя, того не пощадят предатели. Тут важно удалить эту опухоль на ранней стадии развития. Это именно как опухоль: сначала её трудно распознать, но легко лечить, а когда она уже запущена, то её легко распознать, но лечить уже поздно. В организованной преступности слово «организованная» не должно стать пустым звуком. Как это случилось в современной российской политике со словом «демократия», когда под демократией, то есть «властью народа» понимают совершенно законную невыплату зарплат этому самому народу, полный развал и разложение этого народа по всем направлениям. Да бог с ней, с политикой – пускай резвятся. Туда сейчас для того и лезут.

Вскоре бывший друг Авторитета был найден убитым в подъезде своего дома. Как сверчка одной рукой прижали за горло, а другой пришпилили в самое сердце. Удар был нанесён с такой силой, что кусок штукатурки от стены отвалился. Сразу нашли какого-то пьянчугу, который в тот день сильно напился. Было же как-никак Вербное воскресенье, повод для пьянства вполне оправданный. Потом с кем-то подрался, после чего громко орал на весь двор, что он, как истинный христианин, всех порежет и порвёт за свою истово-неистовую веру. Таких крикунов сейчас в конце недели в каждом дворе видеть можно, а если имеется хотя бы слабый намёк на какой праздник – религиозный ли, светский или советский, – тем паче. На него и повесили это «мокрое дело». Он даже не пытался спорить, а смиренно отправился в узилище. Посижу, говорит, а то на свободе надо пропитание добывать, а в камере жратва и нары есть, а больше ничего не надо: «Я человек нетребовательный – на таких Русь держится».

Казалось, все понимали, что этот хлипкий спившийся человечек, бывший по габаритам в два раза меньше убитого, не смог бы так заколоть здоровенного и сильного мужика высокого роста. Сделать это мог зверь крупнее, так как убитый если и сопротивлялся перед смертью, то весьма невыразительно. Но следователь сказал, что при запое иными алкозависимыми овладевает такая ярость, что самый тщедушный человечек может продемонстрировать чудеса силы.

– В соседнем городе мужик в запой ушёл, – рассказывал он уже ночью собравшимся во дворе жильцам дома, где случилось убийство, – а потом жену и сына с балкона выкинул. С виду мозглявый, метр с кепкой, ручонки тонкие, позвоночник слабенький, а, поди ж ты, всё семейство пошвырял. Как работать или что полезное для семьи и общества сделать – сразу больным скажется, сволочь. А как бутыль спирта раздобыть, тут и смекалка просыпается, и силища неуёмная невесть откуда берётся. На вид субтилен и тощ, а в пьяном исступлении словно какие потаённые запасы энергии раскрываются! Как в остервенение войдёт, так и слона не проблема в окно выбросить.

– Ай-яй-яй!

– Да, такие вот дела. Хорошо, что четвёртый этаж – жена-то убилась, зато сын выжил. Правда, хребет себе переломал в двух местах, но всё ж живой. А убивец этот знай отговорку прокручивает: «Это не я, а водка виновата». А в прошлом месяце один наркоман так же сестру родную порешил, когда ломка достала.

– Ай-яй-яй, – сокрушались старухи, – грех-то какой! Вербное же воскресенье.

– Им что Вербное, что берёзовое – был бы повод нажраться.

Убитого через день выдали жене для похорон, но она была настолько поражена случившимся, что не могла предпринять каких-то нужных действий в данной ситуации. Поэтому все хлопоты о погребении взял на себя Авторитет. На правах друга детства.

Волков и сотоварищи приехали на кладбище, и проделали всё довольно быстро – волокиту Константин Николаевич не любил. Никаких пышных речей, никаких пустых слов, никаких священников с кадилами – боже сохрани! Авторитет был какой-то желчно весёлый, то и дело распоряжался, а в качестве надгробной речи сказал кратко, что в этой жизни надо держаться своих, кто проверен годами дружбы и общих дел:

– Мы не все дожили до нового века, но именно нам принадлежит жизнь. Мы имеем на неё больше прав, чем другие. Не те, кто прятался от этой жестокой жизни, отсиживался до лучших времён в кабинетах и занимался болтовнёй, какая простительна только бабам. И мне очень грустно видеть, когда кто-то из нас пытается покинуть наши крепкие ряды, чтобы стать таким же заурядным слабаком и пустобрёхом.

Вдова убитого была в таком состоянии, когда потрясение настолько вышибает человека из колеи, что спасительные для застопоренных эмоций слёзы не идут, а мозг не может для себя же сформулировать произошедшее. Она всех спрашивала растерянно: «Да как же это? Да что же это?», бормотала что-то непонятное мёртвому мужу, гладила его обескровленный лоб. Тут же трясла кого-то за грудки, тыкалась в плечо Авторитету с вопросом «Чего это он? Что с ним? Как же это, Константин Николаич, а?». Авторитет хмурился и решительно отстранял её от себя, как отставляют в сторону мешающий предмет мебели, но она снова к нему подходила и спрашивала о чём-то совершенно бессмысленном. В конце концов он коротко приказал могильщикам:

– Упаковывай.

Те умело вкрутили шурупы в крышку и стали опускать гроб. И тут вдова разрыдалась, словно долго скапливающиеся

убрать рекламу



тучи наконец-то разразились дождём. Её пришлось даже удерживать, она словно бы непроизвольно собралась сама последовать за гробом, за своей навсегда уходящей половинкой, так и подалась вся в могилу. И завыла. Как волчица над своим убитым волчонком. Этот вой прозвучал так контрастно среди потусторонней кладбищенской тишины, что спугнул тихо наблюдавших за похоронной процессией ворон в кронах деревьев над старой частью кладбища. Вороны сорвались с веток, как от выстрела, закружили чёрной тучей, и каждая из них в точности выполнила одни и те же движения, как в синхронном плавании, не столкнувшись друг с другом ни разу. После этого их слаженный коллектив растаял в перенасыщенном влагой туманном воздухе.

Некоторые люди Авторитета, как и он сам, нервно оглянулись на этот вороний танец, и мы поняли, что они нас заметили. Волков сначала сделал круглые глаза, но потом хищно улыбнулся и театрально изобразил нам лёгкий поклон: здрасьте, мол. Лёха-Примус сразу куда-то испарился, Светка спряталась за высокую стелу, а остальные сделали вид, что очень заняты уборкой могилы сына Маргариты Григорьевны, хотя там и убирать-то было нечего. Поэтому Маринка схватила скребок и стала снимать толстый слой моха и каменной слизи с какого-то покосившегося памятника рядом, где даже не разобрать имени. И всё же Авторитет отделился от своей стаи, легко по-кошачьи перепрыгнул через овраг и направился к нам. За ним не отставая следовал Бубликов.

– И чего это вас чёрт принёс сюда в такую нелётную погоду, барышни? – раздражённо весело спросил Авторитет без лишних вступлений, когда подошёл к нам. – Ба, и госпожа Ерёмина тожа тута! То-то я вижу, склеп бригадира Мочалкина сверкает за версту.

– Так ведь Пасха на носу, – объяснила Маргарита Григорьевна, – а сегодня Чистый Четверг, день наведения порядка.

– Ах, Пасха… Четверг… Чистый? – бормочет Авторитет, усаживается на установленную у могилы скамейку и спрашивает почти торжественно: – То есть сегодня, как я понял, самое время подчищать свои дела?


– Вроде того… Как жисть-то молодая, Константин Николаич?

– Да вот бандитствуем помаленьку… Друга приехали хоронить. Не люблю я эти процессии, да никак нельзя в стороне остаться… А ты, Марина, в археологи заделалась, что чужие останки разгребаешь? – обращает он внимание на отскобленную Маринкой гранитную плиту на чьей-то заброшенной могиле.

– Почему это «в археологи»? – с вызовом отвечает вопросом на вопрос Марина и косится на Бубликова. – Может, здесь мой жених лежит…

– Зачем же тебе такой мёртвый жених?

– А что? – ершится она. – Зато не обидит и не предаст. Очень удобно для идеальных отношений.

Авторитет хохочет, разбудив эхо в самых дальних углах кладбища, а Серёга с готовностью подхватывает за ним. Он вообще весь какой-то несвободный и заискивающий, совсем не такой, каким был ещё полгода тому назад. Потом Волков вглядывается в стёршиеся буквы на плите и снова спрашивает:

– Какой же это жених? Это же какая-то пьянь с прошлого века тут закопана. Прости, Марина, но не поверю, что ты так низко пала, чтобы на подобное дерьмо западать.

– Про покойников нельзя плохо говорить, – обиженно замечает Марина.

– Это тебе нельзя, а нам можно, – уже без иронии в голосе говорит Авторитет и вальяжно откидывается на спинку скамейки. – Нам всё можно. Верно, Сергей Алексеевич?

– Так точно, Константин Николаевич, – с готовностью отвечает Бубликов. – И вообще, что за глупые предрассудки? Почему про человека нельзя правду сказать только на основании того, что он умер? Это просто правда, и ей безразличны категории «плохо» или «хорошо».

– Вот, хоть одна ясная мысль за сегодняшний день, – хвалит его Авторитет, отчего Серёга вовсе становится похож на собачку, которой дали команду «служить», и решает ещё раз подать голос:

– Что же ты, Марина, не сказала мне, что у тебя такой завидный жених есть? А то я к ней и так и этак подкатывал, а она мне целую лекцию прочла, что ей всё это  было нужно в девяностые годы.

– Да? – живо заинтересовался темой Авторитет. – А почему я об этом ничего не знаю? Так поведай нам, чем дело закончилось.

– Дохлый номер, – смеётся Серёга. – Я, говорит, уже стара для таких дел. Биологические часы у неё какие-то оттикали…

– Заткнись! – вспыхивает Маринка, и на глаза ей наворачиваются слёзы, что крайне редко бывает.

Бубликова это ещё больше смешит, а Авторитет говорит нам с нравоучительной миной:

– Видите, девки, какие мужики сволочи. Вот свяжись с таким – осрамит на всю губернию.

– Не ругайтесь вы хоть на кладбище-то, – ворчит Маргарита Григорьевна в адрес цапающихся друг с другом Бубликова и Маринки.

– И то верно, – соглашается Авторитет. – Не умеешь ты, Серёня, к бабам подкатывать. У них ведь вся жизнь расписана по годам, дням, часам – так уж жестокая природа им диктует. Сунулся к ней не вовремя и получи по лбу вместо взаимности. Как говорится, кто не успел, тот опоздал… Ну, не зли ты её, не зли! Баб злить – всё одно, что вулкан будить: мало того, что жахнет, так ещё в самый неподходящий момент… Ладно, пора нам, – он хлопает себя по коленям и быстро встаёт. – Вы тут тоже не засиживайтесь, девушки, а то мало ли какой «жених» из-под камня вылезет и утащит с собой. А нас рядом не будет, так что отбить некому.

Они оба хохочут и неспешно удаляются, ненадолго останавливаясь у некоторых попадающихся им могил и что-то в них обсуждая. Вскоре весь их похоронный кортеж уезжает с кладбища так же слаженно и организованно, как и приехал сюда. Мы тоже решаем идти домой. Туман окончательно перешёл в моросящий и усиливающийся дождь, словно это Чистый Четверг собирается мыть землю перед Светлым Воскресеньем.





– Вот сволочь! – фыркнула Маринка, когда мы выходили с кладбища.

– Почему это? – удивилась Светлана.

– А чего он так стелется перед Авторитетом? Не идёт ему это!

– Ты про Бубликова, что ли? Я думала, про Константина Николаевича…

– А чего тебе до Константина Николаевича? И вообще, какие у тебя с ним дела? Ты давай, колись, – перевела Марина разговор на нейтральную для себя тему.

– Да никаких у меня с ним дел! – испугалась та. – Какие у меня с ним дела могут быть? Такие же, как и у тебя.

– Но это же он тебя на почту устроил?

– Ах-ах, ценная вакансия! Ну и что? Сама к нему бегала, когда твою библиотеку грозились закрыть.

– А что делать, если существующие системы управления ему проигрывают? – умничает Марина. – Приходится придумывать собственные способы безопасности, коли официально принятые перестали работать адекватно.

– Учёная ты наша, ха-ха! Прямо как министр. Даже круче!

– А вы как думали! И я же не к Волкову, а к его жене обращалась. А уж к нему обращаться – не дай бог никому.

– Да хороший он мужик! – не согласилась Ерёмина.

– О-о! Ха-ха-ха!

– Нет, в самом деле, – покраснела Света. – Вы даже не знаете, как он мне помог.

– Ой, расскажи, расскажи! – мы начинаем её тормошить, так как нам страшно интересно.

– Случайно его в Москве встретила. Мне тогда помощь во, как была нужна, а обратиться не к кому.

– А чего ты Москву бросила? – допытывается Марина. – Сколько лет тебя знаю, ты всё мечтала: в Москву, в Москву, в Москву.

– Скажешь, сама не хотела бы в Москву?

– Я? Да я бы Москву наоборот расселяла, а не напускала туда всё новых и новых пройдох. Меня бы мэром туда: расселила бы до численности нашего городишки. Рядом Россия пустая стоит – пущай туда катятся. Учёные высчитали, что жить в поселении, где больше ста тысяч человек, опасно во всех отношениях, от гигиенического и экологического до криминального и экономического. Все деньги, все умы, все ресурсы стягиваются на столицу, а в России ничего не остаётся. По парочке-троечке столичных миллиардеров в каждый регион прислали бы, глядишь, они бы и тут навели лоск, раз Москву сумели так отделать. Европейские переселенцы создали в США прототипы родных городов, поэтому и получилось загляденье. А почему наши не могут прототип той же Москвы где-нибудь за Уралом или хотя бы тут у нас отгрохать? Все о Москве мечтают, а у себя дома ничего не могут, как ноль без палочки. Ты так и не сказала, чего из Москвы удрала? Мечтала же там жить.

– Мало ли о чём я мечтала, – пожала плечами Светка. – В юности мечтаешь об одном, а с годами начинаешь тянуться совсем к другому… Мне просто казалось, что Москва – это город-миф, некая фальсификация. Хотелось её воочию увидеть, потрогать, убедиться, что она есть. Казалось, столицу специально придумали, чтобы людям было к чему стремиться, а её и нет на самом деле.

– Как так нет? – удивилась Маргарита Григорьевна. – У государства должна быть столица. Государство без столицы – это как человек без головы.

– Какая же это голова? – возразила Марина. – Если у человека мёрзнут ноги, голова вырабатывает план, как избавить ноги от холода. А если голова говорит ногам: «Это не мои проблемы» или «Ну и чёрт с вами!», это не голова, а какой-то отдельный организм.

– Где же тогда голова нашего государства?

– А нету.

– Ха-ха-ха!

– Не в этом дело, голова она или не голова, – продолжила Светка. – Она на самом деле существует!

– Да что ты говоришь?! – изобразила притворное изумление Маринка.

– Ой, девочки, существует! Это просто другая страна… Нет! Другая планета, другая галактика даже. И поначалу так странно увидеть в этой галактике обыкновенное такое… земное говно.

– Ха-ха-ха!

– Да ну вас!.. Нет, я почему о Москве мечтала? Потому, что у нас все только о Москве и говорят, словно других городов нет. Даже самая народная группа поёт: «За нами Россия – Москва и Арбат». Не Урал и Камчатка, или для рифмы к слову «комбат» могли бы упомянуть Волгоград. Нет, вся страна огромная в нашем сознании ограничивается Москвой и её самой известной улицей. Фильмы снимают о столичных баловнях судьбы, пр

убрать рекламу



о их жизнь и прочие выкрутасы. Иногда только прибегают к образу остальной России в качестве сарказма или пародии на людей. На днях была передача про какой-то посёлок на Урале, где нет ни света, ни дорог, ни прочих норм третьего тысячелетия даже для стран Третьего мира. И репортёр обитателей этого посёлка мучает одним вопросом: чего они тут сидят и никуда не уедут? С какими-то нотками иронии и недоумения в голосе спрашивает, словно они от нечего делать такой дурью маются и хорошо жить не хотят, когда кругом сплошная роскошь. Дескать, какие странные люди: чего они в России живут? А куда им бежать со своей Родины, кто и где их ждёт, кому они нужны? Одна шестая часть мира почти пустая стоит, все за бугор или в столицу драпают – власть должна бы приплачивать таким, кто продолжает в стране жить, несмотря ни на что, а их откровенно выставляют каким-то отстоем. И как уехать, если даже дороги нет? Только одна узкоколейка с прогнившими шпалами и шатающимися рельсами связывает посёлок с «большой землёй». По ней можно добраться только на самодельной вагонетке «Пионерке» с моторчиком, который заводится, как на лодке, дерганием за шнур, а управляется вагонетка рулем-палкой. Перевозчик с людей денег не берёт, потому если взял деньги, значит, обязан доставить пассажиров целыми и невредимыми, а на такой кривой колее в любой момент колесо может соскочить. Он их даже инструктирует: чуть что – сразу спрыгивайте. Рельсы на узкоколейке старые, но крепкие, из легированной стали – такие на вторсырье принимают по восемь рублей за кило. Один раз какие-то лиходеи больше ста метров полотна украли, так люди вышли стар и млад с кайлами и лопатами восстанавливать свою дорогу. Берегут эту колею как зеницу ока, а местные власти над ними смеются: «Нам вас выселить дешевле, дуралеи, чем дорогу к вам прокладывать».

– Ещё и власти имеются в таком развале?

– А как же, где их сейчас нет? Над любой чахлой деревней в три двора администрация в три этажа высится. Тамошняя власть, конечно же, в такой дыре сама не живёт, но изредка приезжает, держит руку «на пульсе жизни». Народ просит нормальную дорогу, власть мудро отбивается: «Ещё не пробил час, товарищи – не все ангольские детишки накормлены». Всё, как и везде. Народ до такого отчаяния доведён, что местные мужики конструируют всякие болотоходы, мастерят какие-то мини-танки, чтобы наладить нормальное сообщение с внешним миром. Им бы помочь не словом, а делом, но сейчас все только языком работать специалисты. Столичные журналисты приехали, как боги, на свой столичный взгляд ситуацию оценили, что, дескать, эти патологические мазохисты САМИ хотят в таком дерьме жить, вместо того, чтобы смыться за границу. И власть такая же сидит, совершенно оторванная от реальности, судит о жизни в стране по гламурным журналам и передачам, из которых следует, что все нормальные люди обязательно должны куда-то уехать. Если не за границу, то хотя бы в Москву.

– А кто же в России-то жить будет? – задумалась Маргарита Григорьевна. – Не может же в самом деле всё население куда-то уехать. Говорят, что в Дальневосточном федеральном округе населения в два раза меньше, чем Москве! Это третья часть территории страны.

– Потому что уехавший с периферии в столицу считается счастливчиком, а оставшийся в родном городе

– неудачником. Наверно и я поэтому хотела в Москву уехать. Сейчас даже реклама вся из московской и для московской жизни. У нас же ни у кого нет ни квартир, какие там показаны, ни офисов, ни автомобилей, ни банков. Нас вообще словно бы нет. После Перестройки сейчас только военным начали квартиры осторожно давать, с разрезанием ленточки, с оркестром. Красиво! Нам это даже не светит, новых зданий вообще не строят. Президент вот подарил фигуристам квартиры в столице, а они… уехали работать за рубеж, потому что там спортивная база лучше, а отечественную, оказывается, полностью развалили. Мы здесь живём, никуда не уедем – подари нам квартиры! Хоть бы одну новую пятиэтажку на весь город.

– Ты тройной тулуп не умеешь выполнять, – сострила Маринка.

– Я бы научилась! Ради такого дела люди и не так в узел завязываются. Мы полгода по такому гололёду ходим, можно на практике любой элемент фигурного катания освоить.

– Вся Россия по такому же гололёду и бездорожью целый век чапает. Где на всех жилья напастись, пусть даже за какие-то кульбиты? Да и за что нам жильё давать? Мы же кишки свои на полях сражений не оставляли и у мартена по полвека не задыхались. Тем более, что ветераны войны и труда сами до сих пор в бараках живут.

– Выдали бы просто так, потому что мы здесь живём. В России жизнь такова, что за неё людям надо приплачивать, причём постоянно и помногу. Чтобы окончательно не разбежались, не уехали в другие страны, где зарплаты выше, качество жизни лучше, да и погода не такая мрачная. Как перелётных птиц егеря прикармливают, потому что те могут улететь в другие края, если на данном месте обнаружат плохое обращение.

– Ага. А потом этих птиц перестреляет в сезон охоты сытая элита, которой и без охотничьих трофеев голодная смерть ну никак не грозит. Они преимущественно для этого своё тело за пределы Садового Кольца и вывозят периодически.

– Но власть хоть как-то должна обратить внимание на тех граждан страны, что не спились, не уехали отсюда, не перестали работать, не хотят бороться со своими же соотечественниками за выживание и нарушать ради этой борьбы юридические и человеческие законы!

– Светка, ты странная такая. В Москве пожила и наивной осталась. Это ж нынче не заслуги, а самые крупные недостатки. Как раз пьяницы, космополиты, хапуги и прожигатели жизни – главные герои нашего времени. А уж про нарушителей закона вообще молчу – все карты им в руки. Миллиардами воруют, а потом закон под себя переписывают – вот и вся твоя законность.

– Но таких людей в стране очень мало, просто сказывается массированная информационная атака. Восемьдесят процентов россиян живут так, как мы или того хуже, а баловней судьбы, чей образ жизни в рекламе и кино показывают – доля процента! Подавляющее нищее большинство глазеет через СМИ на жизнь этой блистательной доли процента, которая «сходят с ума, потому что нечего больше хотеть», и думает, что вся Россия так живёт. Вчера вечером фильм по телику шёл из разряда «для обязательного показа в российской глубинке, если там, конечно же, дадут свет». Жена олигарха «работает», владеет магазином нижнего белья и устраивает презентацию духов со своим именем. Уж так уработалась, бедолага, что для релаксации завела роман с каким-то школьником. Потом выясняется, что он – любовник её мужа, а она беременна от грузчика из своего магазина. Кончается тем, что все застреливаются-вешаются и играет музыка, как будто что-то эпическое показали. Сколько такого барахла сейчас наснимали! Не фильмы, а фотосессии для глянцевых журналов по дизайну квартир с рекламой дорогих авто. Или закрутят ток-шоу, где фотомодель сбежала в Майами от отечественного мужа-бизнесмена, а теперь на весь мир по телемосту орёт: «Товарищи-граждане, он мине усего две тышши баксив платил на илименты».

– Ха-ха-ха!

– И такой ажиотаж на всю студию, словно речь о начале Третьей мировой войны идёт! Всё с таким эпатажем, что и Сальвадору Дали не снилось. Муж-дурак рвёт на попе волоса и оправдывается: «Зато я её почти не бил ни разу». В зале улюлюкают, свистят, те – за этих, эти – за тех. Раньше телемосты только генсекам доступны были, а теперь там обсуждают отклонения в интимной сфере какого-нибудь дурака при деньгах. Есть серьёзные передачи, где обсуждают проблемы отношений с нянями и гувернантками. А у кого они есть-то? Даже у детей нашего Авторитета никаких нянь не было, потому что он посторонних терпеть не может. Кто идёт в гувернантки? Нищета, грубо говоря. Пусть образованная, интеллигентная, языки знает, но нищая барышня попадает в богатый дом. А потом его хозяйка бежит жаловаться на телевидение, как домашняя прислуга мелко гадит. Чего ж вы хотели, это классовая борьба, она ещё у Ленина подробно описана – почитали бы на досуге вместо глянцевых журналов, чтоб больше так не облажаться. Муж прилично где-то в министерстве ворует, так сиди дома, сама детьми занимайся, чем всякую рвань нанимать. Она жалуется, когда сидела дома, муж считал её мебелью и бил. Пришлось ей начать своё дело, но тогда муж стал пить и изменять. Пришлось развестись.

– Общество каких-то умалишённых, – вздохнула Маргарита, – сами не знают, чего хотят.

– В колхоз они хотят. Их бы на годик в тот посёлок на Урале, где кроме узкоколейки дорог нет, сразу мозги на место встанут. Потом будут успевать без всякой прислуги и посуду за собой мыть, и шнурки завязывать, и детей воспитывать. Их в стране всего ничего, а все передачи им посвящены, как прислуга плохо за барскими детьми ухаживает, пока баре «работают» на светских раутах да в тех же ток-шоу снимаются. Обычные бабы, которые в одиночку детей растят, пока их непросыхающие сожители по канавам и чужим койкам валяются, как и положено истинным мачо, посмотрят на это и в петлю полезут. На комбинате сгорел архив и теперь пенсию назначают минимальную тем, кто отработал на нём всю жизнь, потому что у них нет никаких доказательств, что они вообще работали. И поговаривают, что уже три человека руки на себя наложили из-за этого, не прожить на такую пенсию. Сейчас это вообще проблема для большинства бывших советских граждан: предприятия советской эпохи почти все ликвидированы, а архивы с документацией чуть ли не на помойку были выкинуты. Ищи-свищи свои документики, чтоб тебе нормальную пенсию начислили. А по телику в это время очередной анонс, как в Москве собираются снимать фильм, где два молодца будут биться в чане с красной икрой. Икры не баночка какая-нибудь, а целый чан! Это вам не на компьютере икру рисовать – всё натуральное будет. Всё масштабно, на пределе возможностей прямо-таки. Много вы встречали людей, которые имеют возможность в красной икре купаться? Их единицы, но если верить СМИ, в России население поголовно так беснуется. Москва только д

убрать рекламу



ля себя живёт и выдаёт свой шик за успехи всей страны. Там сейчас ветхие хрущёвки заменяют новыми домами, а газеты провозглашает: «Благодаря гуманной политике в России ведётся активное строительство жилья, отвечающее нормам нового века».

– Ага, прямо не пройти стало, как застроили Россию жильём, отвечающим нормам позапрошлого века, – хихикнула Марина.

– Вот-вот, нам от этой политики «тепло», как от Сириуса. Поэтому мне и захотелось приблизиться к этому миру «хронического успеха», побыть хотя бы немного москвичкой. Ведь про Москву все знают, а назови там хотя бы наш Райцентр – никто даже не слышал. Они там думают, что за пределами Москвы жизнь заканчивается. Даже те, кто вчера туда прибежал из тундры, сегодня уже столичный лоск приобретают и берут на себя право говорить: «Да знаю я наш  народ – сволочи и пьяницы, а бабы – все шлюхи. Мало того, что безотказные, так ещё и бесплатные». Это я читала мнение одного светского льва о русской глубинке, хотя он сам за Полярным кругом родился и даже все зубы там потерял от авитаминоза. А какой-то редактор столичного глянцевого журнала для озабоченных кобелей пишет о нашей провинции, словно бы её с каких-то дешёвеньких американских фильмов о «плохих парнях» списывает. Они же про нас думают, как американцы в советское время думали, что в России все в лаптях ходят под ручку с медведем, который на балалайке бренчит. Россия им вообще какой-то фантастикой кажется, другой планетой, четвёртым измерением… Нет, всё-таки мы живём в безнадёжно огромной стране и почти не используем её громадную территорию. Растеклись по ней кое-как, а освоить не умеем и не хотим. Надеемся как всегда на наш любимый авось, что всё само собой сложится как-нибудь, кто-то за нас обустроит и нам отдаст. И завоевали-то такую громаду не для того, чтобы туда переселиться, застроить красивыми городами и жить в них, как это сделали переселенцы в Америке. А чтобы всем кузькину мать показать, залезть в бараки по двадцать человек в комнате, как в камере СИЗО и орать друг другу, какие мы крутые, что всем чего-то показали. Переселенцы с индейцами воевали, но знали за что, хоть какой-то результат получился, а у нас только вот эта кузькина мать впереди любого подвига бежит. Но с землёй так нельзя – вот она нам и мстит…

– А чего это наш Райцентр в Москве не знают, я не поняла, – возмутилась Маргарита Григорьевна. – Можно подумать, что город совсем без истории и славы.

– Знают, где Нью-Йорк, и слава богу, – зевнула от холода Маринка. – Чего голову лишней информацией забивать? Давно замечено, что россияне плохо знают свою же географию и биографию. Могут бегло перечислить все штаты США, но не скажут, сколько районов в их родном городе или области, и как они называются. Знают, кто из знаменитостей живёт в Малибу или на Лазурном побережье, как будто речь идёт о родне, но не ведают, где находится и чем славен город Таганрог, где жили их прадеды. Все хотят в Малибу осесть или в пределах МКАДа на худой конец. Наш новый мэр тоже, поговаривают, хочет справку себе выхлопотать: «Рекомендуется жить и работать в пределах Садового Кольца». Кто-то в пределы Третьего Транспортного Кольца хочет угодить, кому-то не дальше Земляного Вала место жительства подавай, есть и такие, для кого уже и Бульварное Кольцо окраиной мира кажется, а кому-то уютно только в Китай-городе. И мало кто из его обитателей знает, что слово «китай» в названии не имеет никакого отношения к государству Китай[1]. И никто не скажет, где же Москва заканчивается и начинается Россия: за Бульварным Кольцом, за Земляным Валом или за МКАДом? Россия Москву костерит на все лады за её роскошь посреди бескрайней нищеты и в то же время о ней мечтает! Получается, как в фильме «Свой среди чужих…», где главный герой говорит: «Бая ругаешь, а сам баем стать мечтаешь. Наберёшь себе батраков, будешь их нагайкой стегать. Бу-удешь. Это, брат, наука, марксизм», – и Маринка ядовито спросила у Светки: – Ты потому из Райцентра и убежала, что не весь мир о нём знает?

– А чего мне там было сидеть на чужой жилплощади? Это мне поначалу квартирка в двадцать два квадратных метра дворцом казалась, а из больницы с дежурства придёшь: руки не помыть, в уборную не зайти, поесть не приготовить, не прилечь, не отдохнуть. В санузле на полу наблёвано, на кухне пьяный свёкор спит, в одной комнате свекровь сериалы без конца смотрит, в другой – золовка с друзьями музыку слушает. Золовка вообще злющая была, бесилась, что замуж никто не зовёт: вместо женихов одни наркоманы да пьяницы. Это в наши годы природа уже засыпает, а в двадцать лет у невест самый мандраж начинается: хочется замуж, хочется детей, хороший дом, хорошую зарплату, мужа хорошего, а не падлу какую-нибудь. Это потом уже ничего не хочется, сволочи всякую охоту бабе отобьют. Я ей говорю: «Это надо пережить, как прыщи, лет через десять пройдёт». Как Фаина Раневская где-то высказалась насчёт женских дум и мечтаний о любви: «Когда мне было двадцать лет, я думала только о любви. Теперь же я люблю только думать». Она ревёт и ещё больше бесится, что из-за меня ей некуда жениха привести. Да ещё периодически свояк к свекрови приезжал. Напьётся с её мужем и гоняется за нами с топором. Я как первый раз это представление увидела, так у меня первый выкидыш и случился, а им смешно: «Как тебя в Россию-то жить занесло такую неженку, тьфу!». И это ещё нормальная жизнь считается, почти повезло, потому что других послушаешь, а там ещё страшнее живут. Пришла я к выводу, что муж меня не любил никогда, да и не умеет никого любить. Свекровь меня ненавидит, золовка отравит когда-нибудь, свёкор вообще каждый день глаза разлепит после упития и хрипит: «А ти хто такое?». Думаю, что я, в самом деле, как негр среди белых расистов затесалась, зачем мне оно надо? Гораздо спокойнее среди своих жить. Но я их понимаю, даже в какой-то степени на их стороне, что меня так и не прописали. Представляю, как это тяжело, когда вчетвером ютишься в двухкомнатной конурке, а тут сын и брат приводит ещё бабу, которая собирается рожать. Не живём, а только давим друг друга, ненавидим из-за этой тесноты в крупнейшем государстве мира по территории и богатейшем по строительным материалам. Как подумала, что и мои дети будут в обстановке ненависти и бесконечной грызни жить, так у меня второй выкидыш случился. Примитивный бабий организм взбунтовался против таких идиотских условий бытия! Потом свекровь стала нервы мотать, когда я жилплощадь освобожу вместе с её сыном, как будто я на зарплату медсестры могу заработать на квартиру! Она-то сама в советское время квартиру от Химического комбината получила. Говорят, даже с кем-то из администрации переспала, чтобы не двадцать пять лет в очереди стоять, а только двадцать. Свёкор её за это исключительно шлюхой звал, а она говорит: «Сам бы тогда переспал. А то гуляешь налево каждый квартал, а толку нет». Она вообще женщина пробивная, добытчица. Только с мужиком ей не повезло, типичный рохля, но с претензией на звание главы семьи.

– А твой муж что же? – спросила Маргарита Григорьевна.

– Не знаю. Я не удивлюсь, если выяснится, что он до сих пор развод и мой отъезд не заметил. Это потрясающе, но наши мужики жён вообще не замечают! Мне раньше говорили, но я не верила, а на самом деле впечатление такое, словно в шапке-невидимке ходишь. Что-то ему скажешь, потом выяснится, что он не слышал, тарелку подашь – он не видел, расписание автобуса напомнишь – он выходит мимо этого расписания и орёт, почему не подсказала. Говоришь не делать чего-то, не ходить туда-то, потому что это может плохо кончиться, козлёночком станешь – нет, он делает с точностью до наоборот. Потому что настоящие мудилы всегда делают поперёк бабе: выслушай эту дуру и сделай наоборот. Обувает летние ботинки вместо зимних, идёт в метель, промочит ноги, заболеет, провалится под лёд – виновата жена-сволота. Не предупредила, не проследила и так далее. Я раньше не понимала, почему бабы, которые замужем побывали, постоянно орут, как фронтовики, почему у всех нервная система такая измочаленная? Даже думала: бедные мужчины, каково им с такими мегерами! А как сама туда угодила, дошло-таки, допёрло: постоянно приходится орать, как на фабрике, чтобы грохот станков перекричать. Надо до него доораться, несколько раз повторить, убедиться, что он тебя заметил, навёл фокус, но пока ещё не слышит, потому что понять не может: а кто это?

– Ха-ха-ха, ну, Светка!

– Смех смехом, а очень устаёшь от таких отношений, если это вообще можно назвать отношениями. Особенно, когда понимаешь, что всё напрасно: он всё равно тебя не видит и не слышит. Я одно время считала, что мужики, действительно, слишком умные, думают о чём-то великом и высоком, так что некогда бабам-дурам внимать с нашими приземлёнными надуманными проблемами. А потом в учебнике по наркологии прочла, что такое поведение обусловлено банальным алкоголизмом, и так мне грустно стало! Грустно и смешно, на что мы жизнь тратим. Подстраиваемся под тех, кто нас в упор не видит, подыгрываем тем, кто сам себя разрушил. Мы живём не просто в пьющей, а в катастрофически пьющей стране, поэтому похмельная заторможенность сильного пола, когда он по жизни «не догоняет», стала нормой. Даже непьющие мужчины копируют такую модель поведения со спившихся отцов и прочих образцов для подражания, а в тотально спивающемся обществе других просто не найти. На самом деле, если мужчина горячо доказывает, что он не способен понять женщину, которую считает в разы глупее себя, это всего лишь доказательство, что он сам глупее её. Если так пить, как у нас пьют, то нервные ткани начинают отмирать, высшая нервная деятельность нарушается, психика всё время заторможена, человек не способен своевременно и адекватно реагировать на внешние сигналы. Ему жена что-то говорит, до него только через сутки доходит и то пунктиром. Именно поэтому мужики в России так любят тему, какие бабы дуры и что «женскую логику» невозможно понять.

– Вот я не понял! – мы с Маринкой стали пародировать слова из популярной песни г

убрать рекламу



руппы «Несчастный случай». – Нет, всё понятно, ёлки! Но шо конкретно? Что ты имела в виду, что ты имела? В виду!

Но Светке не смешно, она продолжает переосмысливать драму своей жизни:

– Странно, что у нас баб бьют, а не мужиков. Не для нанесения увечий и вымещения озлобленности, а чтобы банально разбудить его от этой заторможенности, растолкать, вернуть в реальность. Свекровь мужа била скалкой, когда объясняла, куда ему надо сходить и что сделать. Многие её осуждали за это, а ведь он только так вспоминал, где находится, как его зовут, что у него жена есть и даже дети. Такие мужчины влюбиться могут только в наркоманку какую-нибудь или проститутку, обычная нормальная баба им не интересна. Точнее, они её не замечают, даже когда она их женит на себе. А заметить они могут только такую, которая введёт в ещё больший шок, чем он сам способен создать для окружающих. Свёкор всю дорогу от жены гулял, она его в лоно семьи возвращала, словно бриллиант тонкой огранки обронила. Однажды он гулять сам так устал, что ушёл в кочегарку ночевать к истопнику. Свекровь его потом на всю округу «ославила». Мой-то кобелина, говорит, уже до мужиков добрался!

– Ха-ха-ха!

– Потом он привёл домой цыганку, она торговала наркотой по району, у неё было десять детей, половина в тюрьме сидела, другая половина умерла от героина. И вот он на такую «красавицу» запал. К жене привёл, говорит, жить с ней в любви и счастии жалаю! Жену вообще не воспринимает как жену, женщину, с которой у него личные отношения. Как в анекдоте про гулящего женатика: «Вот с этой  у меня как раз ничего не было». Сейчас некоторые сморчки до того допили, что в многожёнство ударились. Да на здоровье, но тащат своих сожительниц… к жене. Просто, как и всё генитальное! Он огуливает, а жена должна его подстилок кормить, подмывать, содержать, терпеть. Как и положено прислуге. Чисто барин с кокоткой в своё имение завалился, желает весело время провести. Потом эту цыганку местные бабы ножом пырнули, что их сыновей на иглу подсадила. И она прямо с ножом в боку к нам пришла! Умоляла, чтоб врачей не вызывали: они же ментам сообщат. Я ей рану зашивала, со свекровью её выхаживали, свёкор в запой ушёл. Я к мужу сунулась: отреагируй ты хоть как-то, это же твои родители, твой дом, в конце концов! Ноль эмоций. Телевизор погромче сделал и орёт, что мы ему мешаем сериал про крутого Уокера смотреть. Золовка в своей комнате музыку врубила на полную катушку, муж с ней драться полез. Я сказала, что сейчас не самый подходящий момент, он меня за горло взял: «Чё ты меня по жизни достаёшь, сука бешенная! Я на работу сходил – чего тебе от меня ЕЩЁ надо, тварь». Говорю, что у нас семья вообще-то с тобой, а он даже не понял, что это такое и зачем. Мне иногда казалось, что я с трупами живу, как в морге каком-то! Холодные, равнодушные, как дохлые мороженные рыбины. И эту неспособность испытывать эмоции считают признаком силы характера. Оживают только от водки или порнухи, а если у них какие-то эмоции, то на грани истерики. Свекровь одна живая была, мгновенно реагировала и на утечку газа, которую муженёк устроил, и на горящий ковёр, на который заснувший сынок сигарету уронил.

– Господи, это в Райцентре так погано живут? – ахнула Маргарита Григорьевна.

– Не скажу за весь Рай, но когда Химкомбинат закрыли, для его бывших работников чёрные дни начались, а мы как раз в «химическом» квартале жили. Ещё ко всем родня из деревень драпает. Казалось бы, от голода и безденежья лучше в село, там хотя бы огородами спасаются, без денег можно жить. У нас в подъезде один мужик всю родню топором покрошил, не выдержал. Шесть человек в одной комнате жило, да ещё дочь рожать собралась, а к матери племянник решил приехать из совхоза, чтоб ближе в институт поступать. У нас жилищная политика такая, словно специально ждут, когда население начнёт друг друга давить, ещё и к совести призывать начнут, кто не смог вдесятером на одном унитазе уместиться, не захотел из одной кастрюли на три семьи баланду хлебать. Кто просто хотел оставаться человеком, да вот не дали такой возможности. Словно опыт какой ставят над людьми, сколько их можно напихать в картонные каморки. Из районной администрации бобры в соболях пожаловали, у каждого по три-четыре квартиры на харю, но очень удивлялись, как рядовой холоп зажрался: вшестером не смог ужиться, когда в иных притонах по двадцать человек в комнатке пердят. Ну, так людей ещё не так оскотинить можно, а этот не захотел в скот превращаться. Поместили его в отдельную камеру, как особо опасного душегуба, а он там… отдыхает! Наконец-то появилась отдельная комната, хоть узнал, как хорошо жить одному. Его на суде спрашивают, как он теперь с таким пятном с биографии существовать собирается, а ему после нашего коммунального ада ничего не страшно. Жена у него из нашего города была.

– И чего наши невесты туда ломятся? Таких неуравновешенных проще в родной деревне найти и ездить так далеко не надо, только на автобус тратиться до этого Центра Рая.

– Бери выше, такие и в Москве есть! Там и притонов больше, и миграция населения активней, поэтому спившихся и убитых сразу заменяют вновь прибывшие. Это у нас на окраине уже пустые многоквартирные дома стоят, а в столице сразу новые жильцы сыщутся.

– И чем твоя районная эпопея закончилась?

– К нам ОМОН пожаловал. Цыганка эта пакетики с наркотой в сливном бачке у нас хранила, всех на пол уложили, золовка со страху такую лужу сделала, лежит рядом с братом, он её лягает: «Какого хрена нассала тут под меня, курва!». Ужас! Как чужие друг другу, хуже врагов. Их убивать пришли фактически, а они и тут собачатся, никогда не поддержат друг друга ни добрым словом, ни нужным делом. Я золовке говорю, чтоб ко мне придвинулась, а мне один омоновец как даст прикладом! Муж аж ликом посветлел: дескать, так её, падлу, чтоб своё место знала. Там ещё какие-то собутыльники свёкра буянили, но прикладом приложили именно меня, как главную угрозу правопорядку. А я как раз на третьем месяце была, тут у меня третий выкидыш и случился. Ну, думаю, перебор – с меня хватит. И самое ужасное, что все такую жизнь считают нормальной, в порядке вещей! Я себя иногда чувствовала, как идиотка, которой хочется вопить от ужаса, а мне доказывают, что всё о’кей, что я сгущаю краски. Точнее, меня считали идиоткой, что я не хочу в этом скотстве жить. Через стенку семья жила в однокомнатной квартире, они нам завидовали, что у нас две комнаты. А у них на двенадцати метрах семь человек прописано, живёт ещё больше. Мужики все пьют, естественно – нынче они ничего кроме этого не могут. Невестка умудрилась троих родить, залетала даже после того, как её мужа в пьяной драке убили. Даже не знает, от кого! Оказывается, теперь это знать необязательно, лишь бы родила на страх всем врагам. Откуда там знать, если все жильцы спят друг на друге, групповуха чистой воды! Она спит, тут же рядом вечно пьяный деверь храпит, а с другого боку дед от рака лёгких загибается, кровью харкает. Когда у неё старший ребёнок от туберкулёза умер, им улучшили жилищные условия – выделили ещё такую же комнатёнку. Она умничать начала, меня вздумала жизни учить: «Ты что, забыла, в какой стране живёшь? В великой, вот в какой! Зато мы всему миру помогаем». Гляжу, а она опять с брюхом, «помощница» неутомимая. И опять не знает, от кого. В таком смраде, где у людей всякая этика разрушена, и не важно, кто там её на лестнице драл, лишь бы водку мимо не пролили. Так мне душно в этом «В мире животных» стало, что уехала, куда глаза глядят.

– И куда они у тебя на тот момент глядели?

– В Питер. Встретила того омоновца, который меня прикладом двинул. Точнее, он меня сам нашёл. Оказалось, это я ему понравилась, вот он прикладом восхищение и выказал. Ещё больше влюбился, когда я на него с кулаками набросилась: ты в курсе, сволочь, что я от твоего удара ребёнка потеряла! Он совсем обрадовался: «Вот и хорошо, зачем ты мне с ребёнком? Это от того обоссавшегося мяса, которое там с какой-то бабой за место на коврике воевало? Зачем тебе дети от такого неполноценного материала?». И забрал меня с собой. У него служебная квартира была в Девяткино, мы с ним неплохо жили – он всё время в командировках, я дома одна. Красота! После того дурдома, в каком я жила, как в рай попала.

– И первый муж тебя не удерживал?

– Маргарита, ты мексиканских сериалов насмотрелась, что ли? Мужья сейчас никого не держат – это почётная бабья обязанность. Куда ни глянь, а всюду советы и статьи, даже толстые книги «Как удержать мужчину», «Как вернуть мужчину», «Как понять мужчину». И никто не удивится, не спросит: на фиг он, такой мужчина, которого невозможно понять, нужно удерживать, возвращать, привлекать его внимание, если он на тебя смотреть не хочет? Не хочет – не надо. Глобус ему в руки – пусть идет с миром. Десять лет страна завалена Карнеги, как привлечь к себе людей, и никто не спросит: а на кой оно мне? Неудачник и так тянется к неудачнику без всяких премудростей. Я посмотрела на ситуацию со стороны и увидела, что два горя луковых по недоразумению оказались вместе и рискуют создать классическую нищебродскую семейку: папа-алкоголик, мама-психопатка, дети неврастеники. Нельзя таким вместе соединяться. И у меня всё плохо, и у него ещё хуже, словно соревнуемся, кто больше прав для нытья имеет. Надоели эти мамки, тётки в чёрных платках, всё время скулящие, как у них спился очередной сын, брат, сват. Зае…ли, честно слово, плаксивые душные дуры!

Маргарита Григорьевна при этих словах вздрогнула, но Светка этого не заметила:

– Вся страна завалена литературой, как жить с мужиком, чтобы ему было удобно, уютно, комфортно, и ни одну дуру мысль не посетит: а тебе самой-то это удобно? Все штудируют инструкции, что делать, чтобы он не сбежал, словно это враг какой-то, и никто не догадывается, что сама от такого побежишь. И вслед будут недоумевать: «Такую семью развалила! Чего этим бабам-дурам надо?». Он домой пришёл, на диван упал – предел мечтаний. Ему удобно, а прислугу никто не спрашивает, как её в

убрать рекламу



такой «семье». Пролежали в одной кровати, как два куска мяса на сковородке, а по сути абсолютно чужие друг другу люди. Да и жить приходится не столько с мужиком, который тебя попросту не замечает, а с его мамой и прочей роднёй. Эти тебя всюду заметят: куда пошла, чего так вырядилась, не иначе, задумала нашему дураку рогов понаставить! На книжном развале у вокзала видела книгу «Как ладить со свекровью». Только в нашей стране такие учебники возможны. Собираешься жить с мужем, а приходится со свекровью и ещё кучей посторонних «родственников», впору учебники выпускать «Как ладить с двоюродной тётей мужа», можно целую серию залудить по всем шуринам и своякам. Мужики точно так же с тёщами живут, как придурки. Набившись в одну квартиру сидят пожизненно, словно срок мотают: «Мы тебя в семью взяли, вот и заткнись». У меня уже своя семья – на кой мне ваша ущербная? Мой дурак никак от мамы отлипнуть не хотел, лишь бы от дивана зад не отрывать. Был убеждён, что я ему по гроб жизни обязана только за то, что он в районном центре родился. Жил бы в деревне и крыть нечем, бедолаге, козырей никаких, кроме маминой квартиры, переполненной полудурками всех мастей. А так повод был орать: «Сама бы попробовала заработать хоть такую конурку»! Да я бы заработала, кабы было где! Неужели мы не отработали бы пять или даже десять лет на комбинате, если бы от него давали жильё? Да за милую душу! Это намного легче, чем каждый день в тот же Райцентр или Петербург мотаться. Любой современный россиянин на такую работу побежал бы, где жильё дают, без зарплаты согласился бы работать, устав от наших поганых жилищных условий. Чем гордятся эти дураки, которые получили свои клетушки от государства и теперь шантажируют этим фактом тех, кому власть фигу показала? Все теперь гордятся, только и слышишь, как один больше другого на тысячу рублей зарплату нашёл, словно джек-пот сорвал. Словно их личная заслуга в том есть, что удалось найти место хлебное, где надрываться не надо, деньги сами капают, а кто-то ревёт, что пашет, как раб на галерах, но заработать ни фига не может. Потому что всё зависит от руководства местах. Разваливают власти целый город, и ничего там никому не светит, никто при таких условиях ничего не заработает и не получит, хоть наизнанку вывернись. Сейчас вообще ничего не зависит от готовности зарабатывать, от желания потратить силы на улучшение жизни, только пропаганда людей дразнит: «Сами ничего не хотите, бездельники!». Людей стравили, а они и рады стараться, глотку друг другу рвать: «Да я своим потом и кровью сервант и трельяж заслужил». В том-то и дело, что потным надрывом никто ничего путного не зарабатывает. Сервант урвал и помер, так себя надорвал. Один жилы рвёт на трёх работах, но остаётся нищим, другой в просторном кабинете телевизор смотрит и прилично получает, словно вся страна в лотерею играет, а выигрыш только двум-трём человекам достаётся. Как у меня папаша всю жизнь лотерейные билеты получал к зарплате, подсадили его власти на азарт, он потом сам их покупал и шутил: «Я часто выигрываю сумму с большим количеством нулей. Но только нулей. Эх, к таким-то нулям ещё бы циферку какую!». Да вот не судьба.

– На то она и лотерея.

– Вся наша жизнь как лотерея. А люди, как идиоты, да они идиоты и есть, слюной брызжут, кто успел при Советах свои квадратные метры урвать или сарай достроить с претензией на дачу. Другая распределительная система была, города разрастались за счёт строительства, и никакой их заслуги в этом нет. Они не понимают, что нынешняя власть может запросто вышвырнуть из этих «отдельных квартир», которые давно превратились в настоящие коммуналки, потому что там уже выросли внуки, которым пора своих детей заводить. Жену приведут на мамины или бабушкины квадратные метры и начинают изображать из себя барина: я богач, а ты нищета, поэтому служи. Жену берут из населённого пункта ниже статусом, из посёлка какого-нибудь или деревни, потому что городские бабы таким мудакам уже не дают. Моего дурака к рукам прибрала какая-то баба из совхоза. Теперь у неё дома на диване лежит, сериалы о крутых рейнджерах смотрит.

– Вот видишь, – покачала головой Маргарита, – прибрали мужичка-то. А просто надо было потерпеть. Тут уж ничего не поделаешь: такова их несносная мужская порода. Что касается свекрови, так я четверть века жила в коммуналке не только со своей свекровью, но ещё и её свекровь там была прописана. Весёлое было время… Перетерпеть надо.

– Замужество не понос, чтобы его терпеть. Неужели больше нечем себя в жизни занять, как вот что-то терпеть? Оно мне надо? У меня молодость уходит, а я жила как лазутчик в чужой крепости. Надо жить именно сейчас, а вы всё терпите чего-то по полвека, а то и целый век. А зачем? Через полвека-то нам будет нужна только лавочка да семечки: сиди на скамеечке, лузгай семечки да лапшу вешай прохожим о своей жизни, где ничего не исполнилось. Нет, я пришла к выводу, что вообще не надо никого терпеть, искать и ждать. Вот москвички в этом отношении мне понравились. Они совершенно не стремятся замуж! Ни одной бабы я там не увидела, чтобы замуж пыталась пролезть всеми правдами и неправдами. Это наши дуры найдут себе какого-нибудь угрюмого самодура, который бабу воспринимает как вещь, которая чуть получше – а может, и похуже – кухонного комбайна. И его больше всего шокирует, что эта «вещь» ещё и разговаривает. Мне не надо лишь бы кого-нибудь, как-нибудь, с кем-нибудь, где-нибудь только для того, чтобы нищие бабульки на лавке у подъезда вслед уважительно шептались: «Вот и эту никак замуж-таки взяли, осчастливили по самое не хочу». У нас и так вся жизнь держится на этом «как-нибудь». У власти такие же «какнибучки» сидят и думают: на дворе новый век, а в стране с претензией на великодержавность до сих пор нет нормальных дорог, электричества в домах, водопровода, но народ, чёрт бы его побрал, как-то  всё выживает и как-нибудь  дальше выживет. Бабы с кем-нибудь  наплодят кого-нибудь , так что будет кого в будущем «разводить и опускать» своей великой политикой , будет кому мозги полоскать…

– А москвичи очень стебоватые?

– Да какое там! Нормальные. Коренные вообще очень простые в обхождении и поведении. Не простецкие напоказ, не простоватые, а именно простые, без выпендрёжа. Выпендрёж нужен тем, кто сам в себя не верит. Это просто стереотип такой сложился, что столичные жители якобы на понтах, а на самом деле весь столичный гламур и лоск – это как раз приезжие, лимита, мигранты. Вот эта публика там на каждом шагу самоутверждается! Ничего нет для этой шпаны страшнее, если их хотя бы одна помойная кошка не заметит и не оценит. Говорят, что у столичных бизнесменов теперь появилась мода искать себе жён в провинции – дескать, там одни скромницы живут, а москвички такие избалованные, в квартире с санузлом жить хотят. Бабки заколачивать научились, а не понимают, что как раз у провинциалки от резкого контраста в смене реальностей может башню начисто снести. Так сносит, что любая светская львица ангелом покажется! После беспросветной нищеты в такой роскоши хочется всего и сразу, как человеку, который был вынужден долго запах клозета вдыхать, а теперь хочется надышаться свежим воздухом.

– С примесью хранцузских духов, – подсказала Марина.

– Вот-вот. Сразу хочется платье с «наглой» спиной и не одно! И гарнитур с коньячными бриллиантами, и туфли на противоестественном для женской ноги каблуке. Чтобы сразу пар пять-шесть, чтобы разом всю обувную полку занять. А полка-то не абы какая, а из дорогих пород дерева! Этот лох столичный думал, что она, скромно потупившись, будет на кухне кастрюли чистить, так пусть засунет себе эти кастрюли туда, откуда не возвращаются. Она на эту сволочную кухонную жизнь в своей деревне насмотрелась на три жизни вперёд, и такую кастрюлечную романтику могла в родном колхозе с любой пьяницей получить. То есть такие тигрицы получаются, что даже бывалые львицы расступаются! Сама видела, как на переходе из навороченной тачки с личным водителем выскочит этакая расфуфыренная коза и начинает отчитывать пешеходов, как смеют они переходить дорогу, когда она тут едет. А в речи и говорок, и беспричинное хамство по схеме «кусайся первой, пока тебя не покусали», и провинциальный страх, что в любой момент могут дать пинка под зад и покатишься ты в свой Говногорск, который даже на подробной карте нашей Родины не обозначен.

– Ха-ха-ха! Тонкое наблюдение жительницы нашей дерёвни!

– Но таких там не так и много. Шуму от них ой, как много, поэтому и кажется, что все там такие. А в основном бабы в Москве зарабатывают деньги хорошие, интересно проводят досуг, развиваются: меняют тачки, ходят в клубы, молодеют день ото дня. Это в нашем городе уже в тридцать лет на тебя смотрят как на древнюю старуху, которую впору сосватать какому-нибудь вдовцу, который свою прежнюю жену раньше времени в гроб загнал хамским отношением и невозможной эксплуатацией… Нет, я поняла, что надо искать ни кого-то , а что-то  определённое. На человека, каким бы надёжным он ни был, никогда нельзя рассчитывать. Нельзя претендовать и на его  имущество, а надо иметь своё . Зачем каждый день выслушивать от кого-то, что «ты, тля, за мой счёт живёшь» и тэ дэ и тэ пэ? Я уже в таком возрасте, когда пора владеть своим  имуществом и своими  деньгами.

– Выходит, что мы все – ненормальные? – усмехается Маринка.

– Выходит, что так.

– Ты лучше расскажи, как ты до Москвы добралась?

– Как ни странно, но очень просто. Это было даже проще штурма Райцентра и завоевания Питера. Омоновца моего убили при какой-то антитеррористической операции, пришлось из служебной квартиры выметаться. Поехала в Москву, устроилась в больницу медсестрой – младший медперсонал повсюду нужен, а в столице больных вообще море. Недалеко снимала квартирку ещё с двумя приезжими бабами. Потом нашла в газете объявление об уходе за больными на дому: уколы ставить, капельницы делать, иногда

убрать рекламу



щей-борщей сварить, полы помыть, когда кто-нибудь из стариков просил. Ведь столько повсюду брошенных и больных стариков, что даже чашку чаю им никто не подаст! И попала к одному деду восьмидесятилетнему. У него жена умерла, потом сам слёг, вот и понадобился уход. Сначала он мне не понравился: строгий очень, на меня иногда покрикивал. Но однажды говорит: «Помру скоро, а у меня никого нет. Жену мою во время войны ранило осколком в живот, всё по женской части удалили, так что детей у нас не было. А я не хочу государству квартиру оставлять – оно и так нас всех обворовало. И мазурикам каким-нибудь конторским тоже не желаю отписывать – у них и так уже из жопы торчит. Давай я на тебя квартиру оформлю». Я аж испугалась! Думаю, дед бредит или прикалывается. А он в другой раз и вовсе заявляет: «Давай с тобой распишемся, и тогда тебе всё по закону достанется». Я говорю, за что мне такое счастье? Я баба вредная, злая, а он мне: «Да какая ты злая? Несчастные вы все, со сволочами живёте, о счастье мечтаете, а сволочь может дать только несчастье, оттого и злость». Я отшучиваюсь: «Мне бы женишка с капиталом», а он говорит: «Не мечтай ты о женихах с капиталами! Наши граждане приучены к нужде и нищете, а к деньгам совсем не привыкли, поэтому деньги их шибко развращают и ожесточают. Очень быстро они от денег превращаются в свирепых зверей. Чем больше денег, тем больше гонора и говна из наших людей лезет. Оглядись вокруг и увидишь, как богатые господа своих ближних при любом случае куском хлеба попрекают. Вон в газетах какие ужасы описывают, как муж-богач жену и детей из дома выгнал, гарем себе завёл, самый настоящий публичный дом устроил, а надоевших ему девок за волосы таскал и ногами избивал. Откуда это в бывшем комсомольце, который когда-то чистым и светлым студентиком был, своей будущей жене-сокурснице стихи читал? Откуда это паскудство из людей такими ломтями лезет? Казалось бы, есть у тебя всё, денег полные карманы, дома, машины, курорты, рестораны, так живи и жизни радуйся, помогай иногда хотя бы родителям, детей достойными людьми вырасти на своём примере. Ан нет, не до радости почему-то становится. Наоборот, злоба и низости всякие из человека начинают выпирать. Родителей забудут, детей вместо воспитания задабривают и балуют деньгами, или ушлют за океан в престижный колледж от себя подальше, чтобы никто тут не мешал предаваться разврату и пьянству. Перестаёт человек видеть и замечать других людей. Не знаю, как в других странах и у других народов, но у нас почему-то именно так происходит с обладателями хоть какого-то капитала. А я тебя обижать не собираюсь: не вижу в этом никакой радости. Я сам жизнь очень трудную прожил, но хоть что-то нажил, а вашему поколению вообще ничего не достанется, всё олигархи по своим закромам распихают. У меня хоть и небольшая квартирка, но зато будет у тебя свой надёжный угол. Хоть и не в центре Москвы, но прописку получишь, работу хорошую найдёшь. Да и мне спокойней будет, что хоть похоронишь меня по-человечески». Я подумала, да и согласилась. А что? Хоть и старый, но зато человек хороший, а не прощелыга какой-нибудь. Он позвонил куда-то, к нам работница ЗАГСа приехала и расписала нас.

– Ну, Светка, ты даёшь! А у нас тут болтали, что ты за какого-то столичного генерала замуж вышла.

– Так это я специально матери врала, чтобы антураж создать, чтобы поинтересничать. Но можно было и без этого, хотя в нашем бабьем деле без антуража трудно. Иная дура выйдет за какого-нибудь раздолбая, а уж насочиняет таких красивых сказок про свою жизнь, что жена президента завидовать начнёт… Короче говоря, прожили мы с моим «генералом» год. Я так счастлива была, даже самой не верилось, что стала москвичкой! Дед мой даже вставать с постели начал, гуляли с ним по бульвару. Самое лучшее моё замужество: ни тебе свекровей осатаневших, ни соседских детей орущих, ни омоновцев контуженых! Я ремонт сделала, деда своего приодела… Потом он помер, и начались проблемы. Объявился какой-то двоюродный племянник его жены. Пока она и «генерал» мой живы были, он и носа не казал, а как преставились оба, явился, словно ждал. Прикатил и с порога заявил, что я обманом деда на себе женила, чтобы квартирой завладеть…

– А велика ли квартира-то?

– Тридцать метров. Нет, в целом для Москвы жилплощадь не очень большая, но там же идёт война за каждый метр! И вот пельмянник  этот, чёрт его дери, стал мне в открытую угрожать. А уж как я его жену увидела, сразу поняла: порешат они меня за квартиру-то. Не баба, а атаманша из «Снежной королевы» в исполнении артистки Викланд! Она, как я потом узнала, даже судимость имела – мачеху отвёрткой пырнула. Ко мне пришла и рявкнула: «Метры не отдашь, я тебе глотку вырву!». И так мне страшно стало: знакомых никого нет, в милицию идти не с чем. Решила я квартиру быстро продать и домой вернуться.

– В Райцентр?

– Сюда! Домой… Мне и цыганка, которая со свёкром жила, нагадала, что я до Москвы дойду, но потом вернусь туда, откуда и начала свой забег к успеху. Я смеялась, не верила: уж если до столицы дойду, то вцеплюсь мёртвой хваткой – не оторвёшь. А ведь так всё и вышло… Но тут новая проблема возникла: поняла я, что меня хотят здорово облапошить на продаже квартиры. И опять ничего сделать не могу! Все приучены к страху, а как стало некого бояться, закон не работает, никого не контролирует, отовсюду мошенники полезли. Видят, какая-то баба-дура одинокая, заступаться за неё некому, сам бог велел обворовать. Моя московская соседка, когда свою квартиру покупала, специально просила знакомого своих знакомых, чекиста какого-то, чтобы он с ней в эти риелторские конторы ездил. Думала, там испугаются и провернут всё без обмана с соблюдением закона. А он ей говорит, что его начальника, целого полковника Госбезопасности на продаже квартиры развели, как не фиг делать, и концов не найти, вот что делается! А одиноких пенсионеров, инвалидов, пьяниц или полулимиту вроде меня они пачками на помойку выкидывают из квартир без денег. Откуда столько бомжей в крупных городах? Это всё жертвы махинаций с недвижимостью. В городах типа нашего нет бомжей, потому что здешняя «недвижимость» никакой цены на рынке не имеет, её давно сносить пора. А в столице обладатели престижных квартир бесследно исчезают, и не ищет никто! И так мне захотелось сбежать оттуда. Думаю, зачахну я в этой Москве-мозге, как таёжный мох на слишком плодородной почве. Всё-таки, что ни говори, а есть у человека сердечная привязанность к своей земле, к дому, к друзьям… Да и на могилу к моему Мочалкину тут ближе ходить. И понимаешь это только на расстоянии, сквозь года. Я ведь кроме него никого по-настоящему не любила, а он ещё в школе переживал, что я замуж за него не пойду: «Ты же не захочешь стать Мочалкиной». Последний раз его видела незадолго до смерти, он уже совсем ненормальный был, сказал, что всегда своей фамилии стыдился, а зря. Потому что она от слова «мочилово»…

– Он это всему городу говорил, – перебила Марина. – Чем всё закончилось с квартирой-то?

– Всё очень удачно закончилось. Шла я как-то с работы вся погруженная в свои невесёлые мысли – мне как раз накануне этот чёртов племянник звонил с угрозами. И не замечаю, что мне наперерез какие-то господа из машин вываливают, и я кому-то даже под ноги подворачиваюсь. Он меня за шкирку хватает и говорит: «Не переходи дорогу перед скоростным транспортом, девушка». Смотрю, а это наш Авторитет. Думала, не узнает меня, отшвырнёт и дальше пойдёт, а он прищурился: «Ну-ка, постой-постой, что эта карельская берёза в центральной полосе России делает?.. Ба, да ты часом не из моей ли деревни». И тут же вспомнил, как меня зовут, кто мои родители и где я в нашем городе жила! И чего это у нас одно время болтали, что ему где-то на войне память отшибло? Да такой памятью, далеко не каждый современный компьютер обладает. В Москве себя чувствует, как рыба в воде, так что и не догадаешься, кто он и откуда. Потащил меня куда-то с собой по каким-то дворам, по закоулкам. Я-то по Москве всё время с картой ходила и только по указанным улицам, а он нырнёт в какой-то двор и уже на другой улице выныривает, войдёт в один подъезд, а через чёрный ход уже в другом дворе выходит! Прямо, как местный дворовый кот. И говорит мне по дороге: «У тебя здешняя прописка? Паспорт есть? Вот ты-то мне и нужна». Ну, думаю, всё: сейчас тут и закончится жизнь моя несуразная. А он привёл меня в какое-то отделение банка, приказал перевести какие-то деньги на какой-то счёт. Всё мне объяснил, как бланки надо заполнять, а я как в тумане. Потом уже на почте какую-то посылку сказал отправить.

– Ничего себе! – ужаснулась Маргарита. – А если он тебя во что-нибудь криминальное втянул? А вдруг там в посылке…

– Ага, отрубленная голова конкурентов!

– Ха-ха-ха!

– Ой, да ну тебя! Мне в тот момент так плохо было, что я подумала: а не всё ли равно? Так весь остаток дня с ним и проходила. Только подумала, а не дать ли дёру, как он меня снова за шкирку взял и усмехнулся: «Даже не думай – убью. И не сразу, а медленно». Страшный человек, что и говорить… Потом привёл меня в какую-то забегаловку и говорит: «Я тебе ничем не обязан, но с меня ужин за твои дневные страдания». Стал меня расспрашивать, как я в Москву попала, ну я ему и рассказала про дедулю своего. Он сначала надо мной стал издеваться. «А чего это, – говорит, – вы все нынче так страдаете если не тягой к совращению детей, то геронтофилией уж непременно? Куда взор ни обратишь, а молодые под стариками и старухами лежат, которые в два-три раза старше. Тебя вообще угораздило замуж выйти за человека, который в прадеды годится. От такой связи дети не родятся. Хотя, агонизирующему обществу это не поможет. Раньше такие вещи считались извращением и преследовались по закону, а теперь дали свободу запуганному быдлу, оно и не знает, на кого ещё залезть». Чуть до слёз меня не довёл своими едкими оскорблениями! Я даже уйти хотела, но он пальцем по столу стучит: «Встанешь, когда я разрешу»! Я возьми и ляпни, что он сам моложе жены на восемь лет. Он глаза выта

убрать рекламу



ращил: «Что-о?! Ты имя жены моей не упоминай всуе, поняла? Восемь лет – это только в школе большая разница, а когда тебе за сорок, совершенно не ощущается. И это даже нужно, чтобы баба старше была, чтоб могла мужика на место поставить, когда он слишком борзеть начнёт». И без переходов спрашивает, почему не ем ничего. А я говорю, что у меня такие проблемы, что и кусок в горло не лезет. Он хохочет: «Меня как кто из земляков увидит, непременно это говорит… Ладно, излагай свои проблемы». Я ему и рассказала про квартиру, вороватых риелторов и двоюродного племянника покойного мужа. Он мне отвечает: «Я такой мелочью не занимаюсь. Решай свои проблемы сама… Хотя, у тебя документы на квартиру не в этой ли папке лежат? – В этой. – Покажи-ка». Посмотрел бумаги, обругал меня дурой, говорит, что цену можно в четыре раза накрутить. А я реву: я же не умею! «Если не умеешь, надо в родном городе сидеть, где ещё позапрошлый век не закончился, а не в столицы третьего тысячелетия соваться. Это у нас по улице больше трёх машин проедет – уже событие, а здесь видишь, какие пробки? На сутки можно увязнуть, и будь ты хоть сам Господь Бог – не поможет. И таким тургеневским барышням, как ты, здесь делать нечего. Эти бабьи слёзы для романтичного девятнадцатого столетия хороши были, а в двадцать первом веке даже взятым в заложники детям не простительны». Это я-то тургеневская барышня? Раньше себя такой деловой стервой считала, когда в Райцентре обосновалась. Свекровь мне нагадит, я ей тоже какую-нибудь пакость устрою, и после этого обе чувствуем себя такими продвинутыми акулами, такими современными вамп-вуменс!.. И вдруг это таким убожеством показалось, какой-то мышиной вознёй в отдельно взятой клетушке. Никакие мы не вуменс, думаю, а обыкновенные замордованные бабы-дуры, воюющие друг с другом за то, что нормальным людям и даром не надо… Спросила Волкова, как мне теперь быть? Он велел из квартиры вещи забрать и уезжать, сказал, что возьмётся за это дело, но с условием, что третью часть денег себе возьмёт. Оказывается, он работает за половину, но мне сделал скидку, как землячке, да и отца моего знал. И вот не поверите, пусть он и бандит, а деньги за квартиру мне прислал-таки! И даже больше, чем я могла себе вообразить. Теперь будет свой капитал на чёрный день.

– Смотри, женихи ещё повалят к такой богатой невесте.

– Ай, невесты сейчас никому не нужны, сейчас только женихи в цене. Нынче они с голой жопой придут, но с таким видом, словно одолжение великое сделали. Женихи в России как дороги: много, но в пригодном состоянии – единицы. Баб обязали придавать им хоть какой-то вид, иная жена всю жизнь на него угрохает, как асфальтоукладчик, как путеец с кайлом. Превратится в развалину, постареет раньше времени – не зря в цивилизованных странах для женщин запрещён тяжёлый труд. Он и для мужчин там запрещён. Но наша сделает из своего горя лукового что-то путное, проложит к нему дорогу, а катаются другие. Нищую невесту они шпыняют: кому ты нужна, у тебя же нет ничего. Невесту с приданым точно так же ощиплют и недоумевают: кабы не твои барыши, сроду бы с тобой не связался. Сама баба никому не нужна, всё мимо неё, так что хватит с меня приключений. Много ли мне надо? Мы с маманей купим себе на неделю буханку хлеба, и нам хватает. Да и вообще после тридцати ничего не хочется, это лет десять тому назад всего хотелось попробовать… На красивые тряпки нет смысла тратиться. Кому их здесь демонстрировать, кого прельщать-то?

– Как кого! А как же Примус?

– Зачем мы ему? Бабы для таких, как операционная система для кочерги – без надобности.

– Так ты не спросила Авторитета, на что он деньги за твою московскую квартиру потратит? – спросила Маринка.

– Смерти моей хочешь? Найдёт на что, у него планы наполеоновские. Он вообще будто бы собирается свою Лесную улицу асфальтировать. Нет, что ни говорите, а не такой уж он и плохой, каким кажется.

Так за разговорами мы дошли до родной Загорской улицы. Дождь за это время превратился в настоящий ливень. Мы промокли и замёрзли. Под скамейкой у входа в библиотеку валялся уже в стельку пьяный Лёха и храпел на весь квартал распахнутой в небо пастью.





Авторитет в самом деле подумывал приблизить свою Лесную к европейским стандартам. Ей было несколько веков. Она появилась, должно быть, когда здесь возникло самое первое поселение. Люди пробивались вглубь леса, осушали болота, валили деревья и выкладывали ими дорогу. Они и в двадцатом веке верой и правдой держали грунт, хотя ушли глубоко под землю. Благодаря им Лесная улица оставалась одной из самых сухих в городе, хотя бы в сравнении с тем же Мировым проспектом. Но с началом третьего тысячелетия и она раскисла, ничто не вечно. Годы пошли дождливые, да и болота начали наступать, забирая назад без боя некогда свои владения, с большим трудом отвоёванные у природы предприятиями по добыче и переработке торфа. Предприятия эти приказали долго жить ещё в идиотские девяностые, когда государству словно бы всё стало без надобности, включая топливо, удобрения и много ещё чего, что даёт торф.

Авторитет жил в самом конце этой улицы, поэтому каждый день ездил по ней, но до недавнего времени не обращал внимания, что там под колёсами: машина у него такая, что проехала бы и по трясине. УАЗ обыкновенный. Точнее, не совсем обыкновенный, а «Симбир», предшественник «Патриота», а слово это он понимал буквально: пригодный для родной страны. Назвался патриотом, так изволь соответствовать. Даже УАЗ не всегда справлялся с этой задачей, хотя что можно требовать от машины, когда ей приходится ездить по отвратительным дорогам. Не дороги даже, а их полное отсутствие! Авторитет не любил сорить деньгами, и не понимал, почему россияне так комплексуют по поводу иномарок, и если кому удаётся отхватить свой первый лям, сразу тратят его на японские и немецкие машины, к которым требуется одно небольшое, но важное приложение – великолепные автотрассы. Которых нет. А уж брать нежную «француженку» с коробкой-автоматом это вообще на грани! Это всё равно что нежную утончённую барышню за свирепого алкаша и садиста выдать. Видел он этих «счастливчиков», которые ловили свою чудо-коробку после первой же колдобины, иногда себе на колени.

На выезде из города он специально для себя поставил мойку с независимым от городского водоканала водопроводом, а то рвачи из руководства повадились отключать воду в любой момент и без предупреждения. Простые смертные перебьются и без мытья, а Авторитету, согласитесь, совсем несолидно выезжать из города на ежедневный промысел в уделанном до крыши автомобиле. Но тут он подумал, что и в черте города как-то не по рангу возить на капоте ошмётки грязи. Уж ладно, когда какой-то «жигулёнок» гребёт ушами по дорожной каше, или «москвичонок» на каждом ухабе ныряет носом в серо-зелёную пыль, но ты-то не абы кто, а самый главный человек в городе, можно сказать! Меньше всего он думал, что дорога нужна и другим людям.

Но он думал о своих детях. Вынужден был думать. Только теперь он понял, почему по канонам преступного мира криминальный авторитет не должен иметь семьи. Потому что он должен оставаться вечным подростком, которому не надо тратиться на мирские заботы, которого ничего не будет отвлекать от дел. Есть такое слово «оторва», означающее неприкаянное, оторванное от всех и вся существо, живущее, как ему заблагорассудится. Но, будучи отцом, человек уже не может исповедовать философию бездомных и безродных искателей приключений. Нельзя не учитывать того обстоятельства, что на этой огромной земле помимо сплошных врагов у тебя есть несколько дорогих людей. Ужасное и великое изобретение – семья, когда мужчина или стонет и бежит от заботы о своих, или хочет быть нужным и самым лучшим для них. Авторитету хотелось быть самым. Он словно бы опроверг расхожую теорию, что бандит и убийца обязательно неустроен в личном плане, что у него срабатывает какое-то там генетическое вырождение и всё такое прочее. На Востоке есть такие головорезы, с какими европейской цивилизации и сопоставить-то некого. Основатели мирового терроризма были людьми семейными и даже многодетными, доживали до глубокой старости и умирали спокойной, благородной смертью в собственном доме и при хорошем уходе внуков и правнуков. Их дети вырастали людьми утончёнными и образованными. А русские верят в судьбу и возмездие только потому, что законы и власть хронически не работают. Пусть верят – каждому по вере его.

Когда Авторитет был молод, ему казалось, что его дети всегда будут желторотыми цыплятами, которых он в любой момент сможет спрятать под крыло. Но дети взрослели, ему приходилось задумываться, как они будут жить здесь дальше. Он в какой-то момент понял, что его дети будут жить именно здесь . Они не собираются уезжать из этого забытого всеми богами города. Он мог бы насильно отправить их в Европу, где у него была прикуплена недвижимость на случай непредвиденного отступления, но будут ли его дети при этом счастливы? Они ведь так и не приросли к чужой почве, как не смог прирасти он сам. Авторитет одно время подумывал услать их куда-нибудь «в Сорбонны да Гарварды», как это нынче модно у богатых русских, но что это будет за семья? Ещё дед говорил, что семья – это кулак, и пальцы его должны быть сжаты вместе. Он не понимал таких зашкаливаний, когда жена какого-нибудь русского денежного мешка хороводится сама по себе в какой-либо европейской стране. Дети вообще на другом континенте не столько учатся в «самом престижном университете Америки, который находится в самом университетском городе Англии», сколько маются дурью на отцовские деньги. А сам глава семьи успешно ворует в России, пока в ней ещё хоть что-то осталось. Не осталось только своих. Свои все высланы за бугор, включая деньги. Именно потому богатые россияне с большими возможностями ничего не делают для России. Не для кого. Свои – все там , в эвакуации подальше от этой дикой страны, не пригодной для

убрать рекламу



жизни, а для чужих здесь  стараться незачем. Они так и говорят, что «сейчас все нормальные люди увозят детей учиться за границу, потому что у России нет никакого будущего, и в ней можно быть только ненормальным», и даже мысли не допускают, что сами лишили свою страну будущего. Россия для них стала какой-то старой покинутой квартирой, в которую можно иногда наведаться для постоя, или чтобы отыскать в затянутой паутиной кладовке что-нибудь ещё имеющее ценность на мировом рынке, но не более того. Можно было бы в этой квартирке поклеить свежие обои, пусть даже самые дешёвые, хотя бы для элементарной гигиены, но всё же незачем – и так сойдёт. Чулан – он и есть чулан.

Это поразительное нежелание богатых и влиятельных соотечественников заниматься собственной страной давно стало полноправным пунктом в перечне прочих странностей «загадочной русской души». Кажется, если им предложат взойти на эшафот или что-то построить и создать в России и для России, они не раздумывая выберут первое. Экономисты и психологи во всём мире ломают головы, что за причуда такая, почему русские чиновники и крупные предприниматели выводят миллиарды долларов из отечественной экономики через липовые фирмы, открывая вклады в европейских банках и скупая недвижимость за рубежом? Для чего? Нанимают на работу выходцев из беднейших стран мира, объясняя это дешевизной приезжей рабочей силы в отличие от «зажравшихся» соотечественников. И не замечают, что в Европе к таким странам относится уже и сама Россия, что дешёвый наёмный труд – это, как правило, отсутствие квалификации, то есть без качества выполненных работ, которое просто не с кого спрашивать. Миф о нетребовательности гастарбайтеров так раздут, что они выступают чуть ли не жертвами злобных русских бездельников, которые сами не хотят заниматься тяжёлым физическим трудом. Ложь, рассчитанная на безграмотность и безразличие уставшего коренного населения. Тем не менее, выходец из Средней Азии на стройке в Москве в начале века получал двадцать-тридцать тысяч рублей, тогда как средняя зарплата по России составляла пять тысяч рублей даже у квалифицированных работников, людей с профильным образованием. Хорошо помню передачу в конце девяностых, где журналисты и общественные деятели плакали, как мало платят дворникам-киргизам в Москве, «всего-то пять тысяч рублей». Когда инженер в Петербурге получал две тысячи, квалифицированный рабочий – полторы, технолог – семьсот рублей. Россияне теряли дар речи, когда слышали такие «рыдания». В российской глубинке гастарбайтеров нет, их там некому нанимать, у населения нет денег, да и строительства никакого не ведётся. Дворники и грузчики все русские, работают за копейки. В то время как гастарбайтеры вывозят и переводят деньги из России себе домой, а это миллиарды долларов. Например, в Таджикистане денежные переводы мигрантов, работающих в России, составляют 48 процентов ВВП страны, это самый высокий показатель в мире.

На Руси испокон веков бормочут о каком-то мировом заговоре против их «горячо обожаемой» Родины, в которой сами авторы этих обвинений не живут и никому не желают. Да ни одному лазутчику или оппозиционеру не по зубам провернуть «на законных основаниях» такие глобальные финансовые операции по выведению крупнейших предприятий из строя, по развалу и сворачиванию целых отраслей, по разгону специалистов и разбазариванию трудовых ресурсов! Чтобы вырученные деньги тут же положить в швейцарский банк, естественно. Они вкладывают деньги за нефть и газ в чужую экономику, объясняя, что «в этой России нет хорошей банковской системы, в любой момент любые сбережения могут лопнуть». Так создайте эту систему, на то вы и влиятельные люди! В США и Швейцарии она не сама собой возникла – люди её создавали, власть, управление. Но похоже, что у них и мысли такой нет. Они точно так же заявляют, что в России нет «интересной» недвижимости за пределами столицы, даже не догадываясь, что её можно было бы создать. Причина в том, что они не считают себя властью, а ощущают какими-то мелкими щипачами, которым выпала возможность слегка пощипать бюджет и казну, так чего ж не воспользоваться. Главное, вовремя смыться. За бугор, ага, туда. Там для этого всё готово. Русские богачи скупают Лазурное побережье и целые улицы Нью-Йорка – такие заголовки уже перестали быть сенсационными. Они стали нормой. Построить такую улицу в родном Урюпинске – не-а, не катит. Да что там построить – уже находятся русские градоначальники, которые… не живут в родных городах, что возглавляют. Всё по той же причине: «В этой дыре жить невозможно». Сделать из «дыры» уютный комфортабельный город с привлекательными условиями жизни – руки не доходят, да и вообще оно мне надо, когда в Европе уже есть готовые для этого города. Проще туда уехать и семью увезти.

Нет ни одной другой нации на планете, ни одной популяции в животном мире, которая бы так странно себя вела: выкладывала ресурсы из своего ареала в чужую среду обитания, словно бы желая её задобрить или даже шокировать нездоровой щедростью. Именно поэтому в показной русской моде сорить деньгами за бугром всегда проглядывает некая пришибленность и ущербность. При этом нет ни одной нации, которая с таким остервенением вела бы разговоры о своём патриотизме и вопила о любви к Родине. Нигде вы не найдёте такого, чтобы американские политики жили за пределами США, чтобы испанский депутат или мэр Парижа прикупил себе огородик под Самарой и проводил там львиную долю своего рабочего времени. Но депутаты из Сибири или чиновники с Волги, безвылазно живущие в той же Испании или под Парижем на деньги российских налогоплательщиков, давно стали обычным явлением, которому никто не удивляется. Чего они там делают, эти перелётные птицы, эти Иваны, родства не помнящие? Они там живут! Потому что, видите ли, «в этой дыре России» нормально жить невозможно. Их же стараниями.

С другой стороны, такое поведение вполне объяснимо, если учесть, что эти люди стали богаты воровским путём. Такое стихийное обогащение было возможно только с помощью нарушения закона и при поддержке… со стороны закона. И не бывает, чтобы вор украденные средства потратил на обустройство жизни ограбленных. Это противоречило бы самой логике воровства и психологии преступника. Именно поэтому у нас так трудно выбить хотя бы косметический ремонт подъездов или запуск автобуса для школьников, вынужденных ходить в школу за десять километров через лес. Разграбившие целый город деятели не выделят и копейки на такую галиматью. Они будут изображать боль за Отечество, морщить оплывшую от обжорства и пьянки рожу, ныть и причитать, как они устали от этих зашкаливающих капризов какого-то быдла, вообразившего себя людьми. Им в самом деле некогда, потому что надо лететь в Болгарию, где они собираются прикупить симпатичный коттедж на побережье, а потом их ждёт «рабочая поездка» в Финляндию, где… А тут эти холопы, мать их, бормочут что-то о ремонте каких-то обваливающихся потолков! Жили вы при них и дальше проживёте, если это вообще можно жизнью назвать. У вас всю дорогу если не потолки осыпаются, то полы проваливаются или асфальт под ногами крошится. Мы чем виноваты, что вы так ходите? Ох, дикая страна! За что, Господи, за какие такие грехи нас сюда закинуло?

Человек, ставший миллиардером на развале и распродаже нескольких промышленных предприятий, на обмане десятков тысяч земляков, оставшихся без работы и зарплаты, не будет ничего для них делать. Не для того он воровал и дрожал как лист осиновый, как бы не спалиться, не для того нервную систему расходовал и валидол глотал, запивая водкой. Ему дешевле и проще вывести деньги и ценности из «этой помойки», выслать всех, кто ещё дорог, чем попытаться из устроенной им помойки сделать оазис. Это в самом деле противоречит всякой логике: восстанавливать то, что было тобой же умышленно разорено и разрушено только что.

Но у нашего Авторитета свои  все были здесь . И он всё чаще приходил к странной для себя мысли, что ему не всё равно, какая жизнь здесь царит сегодня и какой она будет завтра. Ему надо обустраивать жизненное пространство для своих детей. И ни где-нибудь, а вот здесь . Не в Европу везти на всё готовое, созданное кем-то другим, а создавать приемлемые условия жизни самому. Здесь, где царит такой упадок, что от безысходности пачками спиваются здоровые и сильные мужики, а бабы превращаются в бесполую тяговую силу. Его дочь одно время училась в Петербурге, но потом решила, что хочет жить и работать в родном городе. Авторитета это в какой-то степени напугало, потому что наш город на его взгляд не был предназначен для жизни.

– Зато у нас жить интереснее, – объяснила ему дочь. – Живёшь и не знаешь, чем всё кончится. А неизвестность всегда лучше, потому что есть надежда, что всё будет хорошо. Жизнь в большом городе беспокойная и нервная, а наша успокаивает и разгоняет мрачные мысли. В мегаполисе существует множество сообществ, и каждый человек вращается в своём кругу, имеет обязанности перед ним. Времени не остаётся даже на родственников. Сосед не знает соседа, жители одного подъезда имеют самые смутные представления об обитателях соседнего. А я знаю почти всех поимённо, кто живёт рядом, кто чем занимается. И меня все знают!

– Давай, я тебя в Англию отправлю учиться, – предлагал ей Авторитет, – раз в Питере не хочешь.

– Нет! – топнула она ножкой. – Папка, ты меня не слушаешь!

– Слушаю тебя внимательно…

– Не слушаешь! Ты до сих пор считаешь меня птенчиком, который расчирикался не по делу, а я хочу жить здесь .

– И сейчас?

– Да! Здесь всё ближе к жизни. Там идёшь по улице: кругом чисто, всё ухоженно, дома красивые, как собранные из конструктора игрушки. А здесь дома серые, грязные – сразу видно, что в них живые и несовершенные люди живут. На верёвках ползунки висят или чьё-то бельё застиранное – пусть это безалаберно, но как-то теплее. Кто-то в трусах на балконе курит, кто-то с соседями через окно разговаривает. То есть слышен какой-то пульс у дома. Сбивчивый, а

убрать рекламу



ритмичный, но пульс. А там нет пульса. Всё правильно и идеально. И вот с кем я там буду дружить?

И он смирился, что его дети не всегда будут детьми, что они уже сейчас имеют право и на свои мысли и дружбу. А такой тесной дружбы, как в небольшом городке, не бывает в мегаполисе. Это даже не дружба, а своеобразное родство, потому что все знакомы именно с рождения: все родились в одном роддоме у одного акушера. А сама детская дружба складывается в такие годы, когда всякое притворство исключается, когда в сердца ещё не закралась корысть и неискренность… Авторитет давно не верил в дружбу, даже в детскую, но не мог запретить этого детям. Он видел, что они обросли здесь своими знакомствами, интересами, учёбой, поэтому ему, как отцу, надо уже сейчас обустраивать для них дальнейшую среду обитания, в которой они смогут реализовать себя. Он должен проложить им путь, чтобы у них была возможность бодро шагать по жизни, а не устало чапать по непролазной грязи, когда цель уже не радует, а лишь бы куда-то доползти… Или хотя бы сделать нормальную дорогу на улице, где они живут и по которой каждый день ходят.

Прикинул, сколько это «удовольствие» может стоить, не такая уж и большая для него сумма. Решил отложить до следующего года, но вынуждено передумал, когда его УАЗ умудрился при своём клиренсе напороться на невесть откуда вылезшую посреди дороги корягу, да так крепко на неё подсел, что даже развернуло на девяносто градусов.

Надо заметить, что из-за такого беспробудного и беспредельного бездорожья отечественные автомобилисты тратят значительные средства на постоянные ремонты. А кто-то вообще отказывается от самой идеи обзавестись «колёсами», на которых придётся не столько ездить, сколько их чинить. Бывают случаи, когда моторы в пути отваливаются! Дороги усыпаны мелкими и крупными фрагментами автомобильных деталей, которые отлетают на ходу. Авторитета тоже стало раздражать, что периодически приходится тратить время и деньги на восстановление техники после каждого автородео по родным просторам. Вот и при встрече с этой судьбоносной для нашего города корягой он вылез из машины, присел около неё на корточки, заглянул под капот и вздохнул:

– Придётся асфальтировать.

Опять вздохнул и снова прикинул в уме, что лучше один раз потратить деньги на строительство нормальной дороги, чем сто раз заплатить за ремонт машины, а то и на вынужденную покупку новой, потому что на таких сволочных дорогах бывают поломки, после которых автомобиль восстановлению не подлежит. Даже повеселел от этой мысли и приказал своим людям:

– Найдите-ка мне тех, кто умеет дороги делать.

Первую бригаду ему нашли уже к вечеру, но он её забраковал тут же на корню: она вся состояла из узбеков, таджиков и прочих представителей некогда советских азиатских республик. Националистом он себя никогда не считал, а даже совсем наоборот – когда-то был воином-интернационалистом. Но давно ещё заметил за собой, что при виде южан у него как-то особенно начинают чесаться руки на предмет того, чтобы взять что-нибудь огнестрельное или колюще-режущее и… Такой неподконтрольный его довольно-таки сильной воле рефлекс выработался в результате лазаний по всевозможным «горячим точкам» ещё в дурные девяностые.

Тут же разорался на горе-помощников, которые должны были бы знать об этой черте характера шефа:

– Вы кого мне нашли?! Кого, я вас спрашиваю? Зачем мне эти дети солнца в моём  городе? Что, русских мужиков уже не осталось, которые работать умеют, или все в начальники подались?

Вторая бригада его почти устраивала: южан нет. Были, правда, среди них несколько украинцев и молдаван, но на них Авторитет никак не реагировал. Один минус: мужики были склонны устраивать перекуры каждые полчаса и не прочь «заложить за воротник» прямо во время работы, отчего в первый же день работ каток оказался в канаве, а целый грузовик гравия высыпали по ошибке не на дорогу, а во двор к какой-то перепугавшейся до смерти старухе. Но от этих «простых мужских радостей» Авторитет некоторых излечил в тот же день, а другие сами о них забыли, увидев процесс «лечения». Но был и другой минус: руководитель бригады, прораб, был склонен к самому наглому и неприкрытому воровству, а от такой «радости» человека не так-то просто вылечить. Проще убить.

А корягу, на которую напоролась машина Авторитета, мальчишки оттащили на улицу Ленина и водрузили её там на небольшой расколотый постамент, оставшийся от памятника Павлику Морозову. Корягу отмыло дождями, и она стала похожа на голову огромного мамонта с мощными бивнями, который словно бы специально вылез из своего Плейстоцена[2], дабы обозреть, что же происходит на Земле в нынешнюю эпоху, условно названную «третьим тысячелетием». Хотя каждый мамонт знает, что наша планета прожила этих тысячелетий в миллионы раз больше. «Каждый отличный студент должен курить папиросы», ну-ну…

Новый мэр обратил внимание на эту странную композицию и даже спросил кого-то, что это такое. Ему объяснили, что в детском художественном кружке при городской библиотеке занимаются сбором всяких коряг, пней и кореньев, из которых потом вырезают разные поделки и даже целые статуи.

– М-м, это дело, – одобрил мэр и уехал на свой симпозиум градоначальников в Петербург.





Гроза тяжело рожала всю ночь. Не гроза, а fata morgana[3] какая-то. Бывают грозы такие квёлые, скучные, что и грозой-то назвать язык не поворачивается. Урчит полночи, бухтит чего-то, как сварливая старуха, а так ничего и не выдаст. Ни одной стоящей ноты! Застрянет за горизонтом, словно зацепится там за что-то, чёрт бы её побрал! Сидит, как в окопе, постреливает, но не начинает бой. Нет, чтобы жахнуть, грохнуть, ахнуть, как вероломный удар вражеской армии, повергнуть всех своей мощью и быстро уйти от преследования!.. Потом выйдет радуга, а то и две, и дышаться будет так легко-легко, а это и есть счастье…

Но тут вместо нормальной грозы уже третий час вяло мается какая-то стерва, расползается по горизонту, как пролитое на стол черничное варенье. Только пугает всех лиловым кровоподтёком на нежном лице заката и смущает тягучим ожиданием: когда же, ну, когда ты скажешь своё веское слово! Никакой канонады, радостной и страшной, когда грохот отдаётся во всём организме, и человек так остро чувствует свою никчемность и ничтожность по сравнению с этой вечной стихией!.. Только отвратительный отдалённый скрежет, словно соседи по общежитию вдруг посреди ночи зачем-то решились передвинуть старую тяжёлую мебель, и никто не поймёт, на кой ляд им приспичило волохать по тесной комнатёнке эту неподъёмную рухлядь. Так бы и врезал тем, кто это делает, чтобы у них все зубы вылетели, да только как тут до них добраться? Железо по стеклу и то приятней звучит!..

Так Авторитет ругался про себя, как соскучившийся по буйным больным врач-психиатр, и ждал, когда же гроза начнёт сходить с ума по-настоящему. Когда все регулярные части грозы подтянутся к месту боя. Но горизонт продолжал утробно пукать и испускать слабый, словно бы отсыревший на складе фейерверк под видом молний. Он раздражённо считал, сколько секунд проходит между вспышкой молнии и ударом грома, когда скорость света, как предельную скорость распространения чего-либо в пространстве, нагоняет скорость звука, которая медленней света почти в миллион раз. Если пять секунд прошло, значит, очаг грозы находится отсюда в двух километрах или около того. Далеко. И духота! Такая духота, словно заживо в землю закопали. От воздуха одно название: весь кислород сгорел, и ты с трудом пытаешься наполнить лёгкие какой-то непонятной душной смесью из азота и пыли. А после грозы всегда такой воздух! Воздух, наполненный желанием жить дальше.

А в такой духоте не сон, а какое-то забытьё. Авторитет вспомнил, как раньше, когда-то очень давно, словно это и не в его жизни было, он любил гулять под дождём. Раньше, когда ещё ничего не слышали о кислотных дождях, люди часто гуляли под дождём, даже пили его и голову мыли. Это был кайф – пить с неба воду, которая упала на тебя с высоты нескольких километров. Трюк из разряда «не пытайтесь повторить», потому что теперь пить дождь можно только под личную ответственность. Но до сих пор в его городе в дождь мало кто открывает зонты, потому что в людях осталась какая-то почти языческая вера в святость дождя, летнего ливня, от которого не закрываться нужно, а как раз открыться ему. И ещё он вспомнил, как они непременно звали друг друга посмотреть на радугу, если кто-то замечал её первым. И небо было такое прозрачное и бескрайнее, хоть ведром его черпай…

К пяти утра в грозе проснулась, надо полагать, совесть, и жахнула настоящая, махровая стихия! Такая грозища, как разгневанная прекрасная женщина, которая в гневе становится ещё прекрасней. Молнии во всё небо стали бить в линию горизонта, раскалывая пространство, гром сотрясал воздух, ливень нещадно хлестал землю. Крупные капли дождя увесисто и часто застучали по листве и крышам, чем напомнили звук сыплющихся гильз при плотном огне. Всё засверкало и загрохотало! Или сначала загрохотало, а уж потом засверкало безо всяких пауз между вспышками и сплошным громом? Гроза с невиданным энтузиазмом принялась за своё электро-стратегическое дело: заревела бронетехникой, закидала бомбами, пронеслась, сотрясая воздух, ракетами. Авторитет сразу как-то успокоился и уснул сном младенца. Ему снилось, что у него запас на три боя, и он хорошо окопался. А хорошо окопаться в такой ситуации – самое главное. Когда хорошо окопаешься, уже ничего не страшно – как в колыбели. Так зароешься, что пусть хоть танками тебя утюжат. А если ещё с боекомплектом на три боя…

Он любил, когда ему снилась война. Желая того или нет, он возвращался туда, где чувствовал себя на своём месте, где понятно, куда и сколько стрелять, а звуки далекой канонады наполняли не страхом, а состоянием привычного душевного ра

убрать рекламу



вновесия.

Стихия грозы давно разбросала все молнии, ночь закончилась. А он всё спал и видел прекрасный сон, как готовится к следующей вылазке врага и у него предостаточно патронов и гранат. К семи утра пришёл прораб, и жена Авторитета пошла наверх будить мужа, который любил спать на чердаке. Оттуда обзор местности лучше. Она зашла в его комнату и поняла, что к нему сейчас лучше не подходить. За двадцать лет совместной жизни она хорошо изучила повадки своего благоверного, иногда очень странные, мягко говоря. Бывало, он становился таким напряжённым во сне, как кот, которому снится охота, на которой он вот-вот сцапает мышь или воробья. Дёрганным каким-то становился и нервным, словно сейчас вскочит, выпрыгнет куда-то в окно и помчится по полю на всех четырёх, превращаясь в зверя на ходу, как проспавший рассвет оборотень. Однажды, ещё в начале их семейной жизни, она подошла к нему спящему, чтобы поправить одеяло, а он вдруг, не открывая глаз, крепко схватил её за руку и так сильно и резко дёрнул куда-то вниз, что она полетела кубарем на пол и от ужасной боли в запястье даже потеряла сознание. Потом сам наложил ей повязку на место вывиха и не знал, как объяснить такое идиотское поведение. Зачем-то рассказал случай, как его бывший сослуживец убил жену вилкой спросонья. Есть такие мужики, которые имеют привычку жрать, лёжа на диване. Вот и его сослуживец задремал с вилкой в руке. И чёрт его знает, что ему там приснилось, но, когда в комнату вошла жена, чтобы положить в шкаф выглаженное бельё, он эту вилку метнул ей прямо в глаз. Их так в армии учили до одури, до автоматизма, до тошноты, чтобы посреди ночи тебя разбудили, а ты бы смог выполнить сей приём тихо и точно. Ещё и пошутил, как герой Юрия Никулина в «Операции Ы» до того доупражнялся с ломиком, что потом даже у калача отломал дужку. Просто хотел её развеселить. Но жена на это в ужасе прошептала:

– С кем я связалась?..

– Теперь уж поздно каяться, девушка, – снова попытался он обратить всё в шутку. – Знала б ты, сколько я этих «вилок» засадил точно в цель.

Пошутил, называется. У жены покатились слёзы из глаз, как крупные чистые бриллианты. Он любовался на эти алмазные капли на нежных щеках: «Ты такая красивая, даже когда плачешь». Большинство людей плачет безобразно. Смеётся, впрочем, тоже. А она и смеялась красиво, тихо, как лесная птица, только для себя. И для него.

Она редко плакала, что даже удивительно, но это всегда был сигнал, что он перешёл грань допустимого. Потом понял, что ей на самом деле больно, и стал грозиться отрезать себе ту руку, которой её травмировал. Даже нож чуть ли не из-под подушки вытащил! Пришлось дать ему оплеуху:

– Я те отрежу! Мало того, что псих, так ещё и без руки будешь, – сдержанно морщилась она от боли, чтобы не провоцировать его. – Ой, с кем связалась! Только подошла, чтобы… К тебе что, и подойти нельзя?

– Можно, – виновато лепетал он и целовал перебинтованное запястье жены. – И даже нужно.

– Котя, что же с тобой сделали, – смотрела она на него внимательно.

Этот вопрос без вопросительной интонации подействовал на него отрезвляюще. Он сразу как-то успокоился и уткнулся ей лицом в колени: «Ленка, прости». Больше подобных инцидентов не повторялось.

Теперь она стояла у лестницы и думала, как же его разбудить. Увидела на полу под окном опавшие цветы бегонии, взяла один обмякший бутон и бросила к кровати. Бутон плюхнулся на пол и рассыпался на лепестки. Это шмякающий звук вынул Авторитета из глубокого сна, но не разбудил окончательно, а только переместил куда-то ближе к границе сонного царства. Он автоматически зашарил рукой сбоку от себя, там, где во сне у него лежал запас патронов. Пробормотал в ужасе, не открывая глаз:

– А где мой запас?

– Враги унесли, – спокойно ответила жена. – К тебе прораб пришёл.

Авторитет сел на кровати, всё ещё балансируя на той границе, с которой так легко упасть и снова провалиться в самый глубокий сон.

– Костя, тебя ждут, – жена уже спускалась вниз по лестнице.

– Что?.. Иду.

Тут он совсем проснулся и попытался припомнить, что же ему снилось. Что-то хорошее. А в реальности что-то раздражало. Что-то определённо его раздражало. Нет, вокруг всё нравилось, всё было так, как он любит. Но что тогда? Прораб? С ним сегодня будет разговор особый… Запас? Какой ещё запас ? Запас, запас-с-с… Вертелось на языке это слово, а в связи с чем, он уже не помнил. Но не оно раздражало его. А что же?..

Авторитет редко болел физически, если только болезнь не вторгалась в организм в виде куска свинца или острой стали. За всю жизнь пару раз лежал в госпитале, а так отпугивал от себя любое недомогание колоссальной злостью, ненавистью к разгильдяйству и постоянным движением куда-то вперёд или даже назад, лишь бы не стоять на месте. Но с некоторых пор стал замечать за собой, что… не совсем здоров. И болело-то непонятно что! Душа, что ли? А разве она у него есть? Разве он имеет на неё право?

Ведь всё было когда-то совсем не так. Не было этих странных и страшных видений, ему казалось, что он может чётко сформулировать любую мысль. Но затем какие-то его воспоминания теряли стройность, обрывались на самом важном и становились совсем бессмысленными. Они не перегорали и не изживали себя, словно замкнули его на себе. И это что-то, не передаваемое словами, останется с ним на всю жизнь, до последнего дыхания как самое главное и неизбывное. Он очень хотел восстановить, разглядеть, разворошить, что пережил когда-то давно, но в то же время очень боялся этого. От этого уставал больше, чем когда-либо. Да-а, труднее всего работать над собой, а не над другими. Вымарать что-то из своего сознания не так-то легко. Это трудно и даже невозможно. Хорошо бы кто придумал, как из души вытащить и выкинуть весь накопленный хлам, как занозу вытаскивают из пальца пинцетом. Вот носи это в себе. И ведь носишь-то, сам не знаешь, что! Какое-то прошлое, которое иногда так захватывает ум и настроения, что не даёт дышать, словно по горлу карабкаются тысячи острых песчинок и раздирают гортань изнутри… И это прошлое может вылезти некстати и даже взорваться.

Может, этот способ давно придуман, его надо только найти? Ага, нашёл – едва сам ушёл… Ещё за границей от нечего делать Авторитет прочитал пару книг по психоанализу, даже к врачу ходил и узнал, что есть какое-то полное очищение психики, когда душа освобождается от всей той грязи и ерунды, какую она вбирает в себя в процессе жизни. Но тут же понял, что он вряд ли сможет так вывернуть себя наизнанку, потому что чего там у него только не было! Он говорил, что не всё помнит о себе, но при этом обладал феноменальной для мужчины памятью: ничего не забывал. Жена иногда удивлялась, что он никогда не пропускал «такие пустяки», как дата их свадьбы или дни рождения её родителей – все те годовщины и события, которые большинство мужчин не считают нужным помнить. Но когда он пытался обнаружить самое страшное из содержимого своей памяти, едва начинал перебирать самые болезненные впечатления и воспоминания, как они, словно бы испугавшись разоблачения, убегали от него, таяли, перемешивались и видоизменялись до неузнаваемости. Маскировались подо что угодно, лишь бы он их не обнаружил! Он словно бы хватал их за хвост, притягивал к себе, чтобы разглядеть повнимательней, что же они собой представляют, как им так удаётся терзать его, но они всегда вырывались, выскальзывали и исчезали. Как в детских стихах про Мойдодыра, которые он читал детям, когда они были совсем маленькими: «Одеяло убежало, улетела простыня. И подушка, как лягушка, ускакала от меня. Я за свечку, свечка – в печку! Я за книжку, та – бежать и вприпрыжку под кровать!.. Боже, боже, что случилось? Отчего же всё кругом завертелось, закружилось и помчалось колесом?». И в этих последних словах для него была сокрыта такая драма, что он хотел проорать их так, чтобы куски больной памяти навсегда покинули его нарушенное сознание. Но это напугало бы детей.

Потом он подумал: а стоит ли вытаскивать эти воспоминания на поверхность? В любом компьютере есть такие системные файлы, которые лучше не удалять и даже не просматривать, иначе вся система выйдет из строя. Есть программы-шпионы, вирусы, которые становятся опасными только в момент их вскрытия, а до этого они могут спокойно храниться годами где-то на жёстком диске. Человек создал компьютер по своему образу и подобию и придумал способ очистки его диска именно потому, что сам не в состоянии вот так нажатием одной кнопочки очистить своё донельзя захламлённое сознание. Он и рад бы его не захламлять, но что делать, если жизнь в избытке поставляет события, которые лучше бы никогда не видеть, никогда в них не участвовать. Засядет так в голове какая-нибудь зараза, как паразиты в кишках, и попробуй, избавься. Когда дочь училась на врача, она вычитала ему из какого-то учебника, что симбиоз живого организма с вредными микробами необходим для продления жизни, а без каких-то там бацилл были бы невозможны некоторые фазы пищеварения и обмен веществ. Что касается абсолютной чистоты организма, то это утопия, так как полностью стерильный человек существует только в абстрактных теориях. Может быть, и абсолютно чистое сознание – такая же утопия, раз жизнь постоянно поставляет человеку всякий хлам для усвоения?

Так он пришёл к выводу, что ему лучше не копаться в своём искалеченном внутреннем мире, не расковыривать плохо заживающие раны, не давить бацилл сознания, а то в психике начнётся какая-нибудь гангрена и «вся система выйдет из строя». И если самое простое определение психического здоровья состоит в отсутствии психических расстройств, то разве, по аналогии, отсутствие телесных заболеваний и физическое здоровье – одно и то же?

Но сегодня его что-то ужасно раздражало, и он хотел понять: что же. С ним такое иногда бывало. Навалится какой-то гнев на разум, а как его выпустить и на кого – он не знал. Было у него для таких случаев только одно твёрдое правило: никогда не направлять его на своих…

– Песок-то р

убрать рекламу



азгружать?

– Да подожди ты!

Авторитет прислушался к доносившимся с улицы голосам и почувствовал, как что-то скрипит у него на зубах. Песок! Вот что его раздражало. Сыпучее и сухое до першения в горле слово «песок», от которого у него сразу возникало смутное чувство ужаса и приказ не дышать. Поэтому он сразу задыхался. Но не всегда. Иногда. Больше всего бесило, что он не может вычислить, когда же произойдёт это «иногда». А ещё больше злился на себя, что очень боится этих внезапных приступов. Получается, они были сильнее его, они держали над ним власть. Он не знал, что надо сделать, кого убить, чтобы освободиться от них.

Он не помнил, когда это случилось в первый раз, но отлично запомнил второй. Они тогда с женой были в Зеленогорске, где он увидел на залитом солнцем пляже много песка. Увидел, как отдыхающие в шутку закапывают в нём друг друга. И вдруг ему от этого зрелища стало плохо, как никогда прежде не было. Какая-то невозможная резь в глазах и сдавленность в груди, так что нельзя сделать вдох. Он запомнил, как мимо проплывали незнакомые люди, заглядывали ему в лицо, давали жене советы, что надо делать, а он был готов убить этих самонадеянных болванов за их советы: откуда они могут знать, что  с ним?! Жена смотрела на него вопросительно и с тревогой. Ему стало стыдно, что он постоянно её пугает, и как она выдержит, если это на всю жизнь. И страшно, что с ним происходит что-то неподдающееся контролю. Она увела его с пляжа в санаторий. Потом уже вечером он тихо встал с кровати и пошёл на залив. И ничего не случилось! Стоял на берегу по щиколотку в этом песке, испуганно прислушивался к своему организму, не отколет ли он опять какой-нибудь номер, не накатит ли удушающая боль в горле. Потом совсем осмелел, полежал на этом песке, и хоть бы хны! Потом его нашла жена, и они долго гуляли, обнявшись по полоске набегающей и отступающей волны, как и многие другие отдыхающие. И все эти люди ему тогда были ужасно симпатичны, мир нравился до невозможности… А через полгода приступ повторился. И вот он никогда не болел, но очень стыдился этой своей слабости.

Жена ему сказала, что некоторые люди боятся воды, а он боится песка, и в этом нет ничего ужасного. Просила, чтобы он перестал бороться с собой, пусть всё идёт своим чередом: «Всё равно тебя не брошу, потому что ты хороший». Так у них повелось, что она иногда читала ему вслух, а он слушал, закрыв глаза, когда уставал так, что не мог спать, но и сам читать не мог: буквы прыгали в поле зрения. Слушал не столько книгу, сколько её голос, нежный и твёрдый одновременно, глубокий, как тихое лесное озеро, в котором запросто утонуть, поддавшись на эту обманчивую тишину. Ему нравился её голос, даже если приходилось его повышать. Он как-то сразу успокаивался от его звучания, узнал бы его из тысячи.

Однажды она читала ему книгу, что раньше у представителей высшего класса была забава изображать из себя психически неуравновешенного человека. Считалось, что у низшего грубого сословия, крестьян, солдат и мастеровых, нет души, психики, так что и болеть там нечему. Эта публика создана для тяжёлого физического труда и изнуряющей службы, где душа не нужна, поэтому ею обладает только элита. Вот элита и отрывалась по полной: демонстрировала друг другу свои заскоки, словно некое соревнование шло, у кого этой души, стало быть, больше. Всевозможные эпилепсии и шизофрении были в такой моде, что ими «болели» через одного. Якобы у избранных души так много, больше всех отвесили при раздаче, аж воспалилась. Реальным душевнобольным завидовали белой завистью! Нервные расстройства считались признаком сильной личности от переизбытка психической материи. Дескать, изболелась душенька за страну и народ, будь он не ладен, довели элиту до безумия. Но поскольку подавляющее большинство всегда психически здорово, то приходилось культивировать в себе разные странности искусственно и даже насильственно. Некий граф, например, приходил в гости и поедал там не угощение со стола, разговаривая о высоком, а цветы на окнах. Все к этому так привыкли, что заранее готовили обладателю сложной душевной структуры горшочек с сочной геранью – всё ж вкуснее сухого плюща.

Авторитет редко так смеялся, даже просил ещё перечитать. Он вспомнил, как призывники жрали цветы на медкомиссии в Военкомате. Кактусы! Районный психиатр-садист специально горшки подменил, а то надоело смотреть на совершенно здоровые и хитрые рожи детей трудового народа, как они бодро жуют его любимый хлорофитум, словно салат метут. Эка невидаль – традесканцию слопал! Это любой дурак осилит, а ты попробуй колючее дитя пустыни. Один плечистый пэтэушник сожрал три штуки за подход!

– Браво, – мрачно констатировал председатель комиссии. – К службе готов. Туда, куда вас отправят, молодые люди, таких сочных кактусов, конечно, нет, но разных колючек предостаточно. И вам придётся иногда их кушать. Инструктор объяснит, как это лучше делать. Кстати, сами колючки жрать совсем не обязательно. И ещё… Вас там по-настоящему сведут с ума, так что я не прощаюсь.

И заботливо выдернул несколько иголок из носа расстроенного призывника, который потом дослужился до майора спецназа, сейчас уже на пенсии, выбил у армии квартиру в ближних пригородах Северной Столицы. В буквальном смысле выбил – начальство за горло взял, когда оно крякнуло своё излюбленное: «Ещё не время сынок, не все пингвины в Антарктиде по хоккейной клюшке получили». Крышует бизнес в своём районе, иногда Авторитету помогает решать кой-какие мелкие проблемы. В преступном мире известен под позывным Кактус. До сих пор недоумевает, зачем жрал эту гадость. Напугали ребёнка армией, а оказалось, что на гражданке куда как страшней.

Бывает же такое, чтобы здоровому человеку приходилось изображать из себя безумного! У элиты и в новом веке это модно – данная публика не меняется. Говорят, что в новом веке мир переплюнет самого себя по части сумасшествий за все предыдущие столетия. Авторитету же очень хотелось избавиться от этого состояния, которое он не знал, как и обозначить. Больше всего бесило, почему он не может понять, когда это произойдёт в следующий раз. И главное, он очень много видел песка на войне, наглотался его предостаточно на Кавказе и Балканах, но там этого просто не замечал. А в мирной жизни мог запросто сделаться больным и беспомощным от одного его вида.

Сегодня на Лесную улицу должны были привезти песок для строительства дороги. Он знал это ещё вчера, и вот со вчерашнего в нём сидит ужас: «А если сейчас это повторится?». И уже давит на виски этот кошмарный звук сухого сыпучего песка: «а ессли… а есссли…».

– Тьфу ты, детские капризы! – он разозлился на себя и окончательно проснулся.

Встал, оделся и подошёл к окну, выходящему на улицу. Светило солнце, отражаясь в бесчисленных лужах и мокрой листве. Заметил «КамАЗ» с песком и тут же отвернулся. Посмотрел в другое окно на двор, увидел жену за странным занятием: она сачком бережно вылавливала из пруда какую-то траву. Он догадался, что это, видимо, ночной ливень смыл цветы с её любимой клумбы. Улыбнулся, вздохнул и стал спускаться вниз, где его ждал прораб – тот ещё фрукт.

Авторитет сразу заметил, что прораб от него шифруется: мусолит какие-то квитанции да бланки, чего-то высчитывает на расколотом калькуляторе. Серенький облезлый мужичонка. И зачем такому деньги? Ворует, как пить дать. Причём так самозабвенно, что даже не понимает, у кого  ворует, и что с ним за это могут сделать. Это тебе не у государства электричество тырить, вставляя скрепки в счётчик. Я тебе такую скрепку вставлю – ни один врач не разогнёт.

Когда хозяин дома вышел, прораб опять что-то считал и пересчитывал, проверял и перепроверял. Увидел Волкова, вспотел до корней волос, поздоровался одними согласными звуками и протянул какие-то безалаберные бумаги, словно в них продукты заворачивали. Авторитет вздохнул, сел, долго смотрел в документы, повертел их так и сяк и вдруг, как бы между прочим, спросил:

– Тебе что, жизнь наскучила? – и ещё добавил, размышляя вслух: – Это и не удивительно. Такая глупая жизнь, какую ты ведёшь, не может не наскучить.

–??? – прораб не знал, что и ответить.

– Тебе жить-то хочется? – Авторитет поднял на него свой тяжёлый взгляд: – Отвечай, когда я спрашиваю, дурак.

– Хочется, – растерянно пробормотал прораб и захлопал ресницами.

– Очень хочется?

– Да, – честно призналась бедная жертва.

– Я не чувствую, что тебе в самом деле жить хочется. Сдаётся мне, что решил ты на тот свет отправиться…

– Нет!

– Зачем тогда меня обманываешь? Ты разве не знаешь, кто только собирается меня обмануть, после этого больше двух часов не живёт?

Авторитета и в самом деле было очень трудно обмануть: он слишком хорошо знал, что почём в этой жизни. А прораб так увлёкся, что добыл где-то две тонны песка по цене трёх.

– Песок-то золотой, поди, раз по такой цене? – продолжал допрос Авторитет. – А если я тебя в нём зарою, а? Как тебе такой вариант?

– Да что Вы, Константин Николаич, Господь с Вами! – прораб хотел бы убежать, но понял, что поздно. – За что же?

– Для общей релаксации. Будешь лежать в песочке под дорогой, и никто не узнает, где могилка твоя, – Волков принялся смаковать очень нехорошие вещи. – Ты же не Чигисхан и не последний русский царь, так что твою могилу никто восемь веков или восемь десятилетий искать не будет. Такие, как ты, каждый год пачками пропадают без следа. И никто не ищет, потому что никому такие не нужны.

– Про… сти… те ме… ня.

– Бог простит. Но я не Бог, поэтому не прощаю. Берегись бед, пока их нет – слыхал такую пословицу?

– Н-не н-надо, а? – потерянно пролепетал прораб.

– Да отчего же не надо? – весело воскликнул Авторитет. – Надо, Федя, надо!

– Я не Федя, я…

– Это уже не имеет значения, кто ты: Федя или внук медведя. Ты у нас Сфинксом будешь. Ты знаешь, что большой Сфинкс в Гизе до начала двадцатого века был погребён под толщей песка? Даже великий Геродот по эт

убрать рекламу



ой причине в своих «Историях» не упоминает о нём, хотя при этом подробно описывает пирамиды. И это в пятом веке до нашей эры! Представляешь себе, столько веков лежать в песках? Это страшно, уж ты мне поверь. А спустя века – не знаю, кто тут будет после нас: китайцы, корейцы, индусы – откопают тебя археологи и будут учёные головы ломать: «А чегой-то он тута под дорогой делает?». Выдвинут какую-нибудь нелепую гипотезу о переселении народов или ещё что-нибудь в этом роде: дескать, шёл человек куда-то, шёл, да не дошёл.

– Не… на… до…

– Я тебя понимаю, – сочувственно кивнул Волков. – Ещё из классиков кто-то заметил, хотя смерть и старая штука в этом мире, но каждому в диковинку. Умереть – это очень плохо, потому что это – на всю жизнь. Ты не бойся: мы тебя не больно зарежем. Мы тебя вообще резать не будем. Живьём зароем. Так даже интереснее.

У прораба похолодело внутри. Он услышал, как люди Авторитета, стоящие в дверях, тихо посмеиваются издевательским словам своего хозяина. Снова захлопал ресницами и заскулил:

– Да я же не для себя, Константин Николаич! Жена-зараза каждый год хочет на курорты кататься, представляете?!

– Да ну? – сделал Авторитет удивлённое лицо. – А что жена должна хотеть? Гнилую картошку тебе к обеду чистить?.. Да ты столько украл, что и на десятерых жён хватит.

– А вот и нет! – капризно заспорил прораб. – Не хватило: одной дай курорт, другой – машину высший сорт, третьей – квартиру, четвёртой – ремонт сортиру…

– Ха-ха-ха! – Авторитет и его люди так и грохнули дружным смехом, когда этот маленький и тщедушный человечек чуть ли не в стихах поведал им, сколько у него баб.

– Поломали они мою жизню, Константин Николаич! – прораб уже на коленях ползал. – Погнули! Всё через их подлое бабье племя пошёл на воровство.

– На кой чёрт ты их нагрёб в таком количестве?

– А как же?.. А как же! Это же им нужно, а не мне! Я ж – мужчина редкого обаяния и физических качеств. Меня женщины пеленгуют на расстоянии. Я только на улицу выйду, а они уж…

Прораб говорил это совершенно серьёзно, а Авторитет умирал со смеху. Но вспомнил про песок, сразу помрачнел и сказал:

– Жизнь не прутик, чтобы можно было сломать. Её как ни подминай, а она всё одно выползет на ту дорогу, какая ей предназначена. Так что не хнычь, гигант секса, что слабый пол столкнул тебя в канаву с истинного пути. Быть тебе Сфинксом.

– Да зачем же так-то, Константин Николаич? – прораб уже просто недоумевал. – Третье же тысячелетие на дворе! Ну зачем такие азиатские методики? Я же всё отдам, до копейки верну. И потом, воля Ваша, а совсем без воровства в наше время тоже как-то нельзя. Совсем подозрительно было бы, согласитесь, на фоне тотальной коррупции в высших эшелонах власти, где счёт уже на миллиарды долларов идёт. Я по этим меркам взял вовсе ничего! Где это видано, чтобы нынче хороший работник вовсе ничего не присвоил, чтобы до такой степени себя не ценил?..

– Что ж с тобой поделать, любимец женщин? Кому не умирать, тот жив будет, – Авторитет встал и двинулся к выходу. – Ну-ка, покажи мне песок, мужчина редкого обаяния.

Прораб испуганно засеменил за ним. Авторитет вышел и увидел, что его сыновья и соседские дети лазают по огромной куче песка, насыпанной посреди улицы: скатываются с неё со смехом и снова заползают наверх. Песок совершенно сухой в отличие от насквозь промокшей за ночь земли. Авторитет словно бы не поверил глазам своим, подошёл ближе, потом сделал пару шагов назад, опять приблизился к песку и потянул носом. Прораб не понял, что бы это значило, поэтому испугался ещё больше, а Волков уже расслабился, сразу подобрел и сказал почти устало:

– Ладно, чёрт с тобой: вернёшь всё с процентами, какие я тебе укажу, и катись к своим шлюхам… Проценты эти не мне, а тебе нужны, чтобы ты не испытывал угрызений совести.

Прораб с радостью достал из кармана раздолбанный калькулятор и приготовился считать.





Вся наша Загорская улица после ночной ливневой грозы вылавливала свою рассаду из ручьёв и прудов. Ливень был такой сильный, что грядки словно бы закатало в асфальт: всю зелень и верхний слой земли смыло, так что огороды покрылись плотной тяжёлой коркой промокшей насквозь почвы. Стихия, одним словом. Смыла эта стихия рассаду капусты и свёклы в ручей у подножия Ведьминой Горы – огромного холма, южный склон которого был похож на лоскутное одеяло из небольших огородов, что выделяли связистам ещё в прошлом веке, вот мой отец и отхватил свои четыре сотки.

Капуста и свёкла – это щи да борщи зимой. Это наше всё! Да и вообще хорошо промозглой осенью или холодной зимой по возвращении с работы съесть тарелочку тушёной капусты, способов приготовления которой наверно больше, чем сказок народов мира, под Новый год отведать селёдки под шубой. А голубцы и пироги! А корейский салат – ну, куда ж ему без свёклы? Вот поэтому все дружно с утра вылавливали из ручья то, что к осени должно превратиться в эти полезнейшие овощи, и приводили в чувство.

Рассада была похожа на спасённых от утопления зайцев из-за двух длинных лепестков в виде ушей на каждом ростке. Их вылавливали руками и москитной сеткой, кто-то даже шумовкой орудовал, раскладывали на газету, и они лежали, безжизненно свесив свои уши. Их, бедолаг, недавно высадили, поэтому они не успели дать длинных корней и так легко оторвались от земли. Но это даже лучше, чем ситуация, когда рассада кое-где уже прижилась, окрепла, но её сломало потоком воды и земли. А смытую рассаду ещё не поздно снова воткнуть в грядку после небольшой реанимации.

К ручью и с другого берега прилегает множество огородов, но уже работников местного деревообрабатывающего комбината, предприятия некогда зажиточного, поэтому участки там побольше. Есть даже постройки, которые никак не назовёшь хозяйственными для хранения инвентаря или «летнего типа» для укрытия от ненастной погоды и отдыха во время работы, как положено по правилам застройки садоводств. Оттуда тоже все ринулись вылавливать рассаду. А как её отличить, твоя она или ещё чья? На ней же не написано: «я росла у Ивановых» или «собственность участка Петровых». Правда, на том берегу уже кто-то кричит высоким голосом, что у его рассады на спинке лепестков есть «такая сеточка из особенных прожилочек», да кто их будет рассматривать. Люди ругаются и спорят, что вот этот бордовый корешок со слипшимися листочками принесло в ручей именно с их огорода, а никак ни с соседского или тех, что выше. Рассада почти полностью выловлена, но на всех пострадавших от ночного ливня её не хватает: видимо, значительная часть была унесена потоком воды в реку. Кто-то, допустим, высадил две сотни ростков свёклы, а выловил только десяток. Естественно возникает мысль отвоевать недостающие ростки у других граждан, доказать любой ценой, что им досталась его рассада, которую он «узнал в лицо».

К обеду на соседнем участке завязалась драка. Там держала огородик Саша – жена Серёги Бубликова. Она тоже выловила часть рассады, разложила её подсушиться, но тут с другого берега пожаловала разметчица Зина со своим сожителем Борькой, которого она увела из семьи аж с Псковской области, и в наглую забрала часть рассады себе. Саша расстроилась и позвала своего Бубликова, который спал в гамаке выше по склону, накрывшись газеткой. Серёга долго разбираться не стал, а сразу же погрузил Борьку с головой под воду в ручей. Собирателям рассады от этого стало даже как-то веселей работать, хотя кто-то и негодовал, что драчуны «помяли мои семядоли». Борька вынырнул и стал орать, что Бубликов получает хорошие деньги и мог бы вообще круглый год покупать овощи и фрукты на рынке. Серёга секунду подумал и принялся шипеть на супругу, мол, чего она постоянно прибедняется и возится с этими огородами, позорит его. Зина обрадовалась такому повороту разговора и даже назвала Сашу чумичкой и потомственной нищетой. Бубликов после этих слов и Зину скинул в ручей, объяснив, что только он может обзывать свою жену разными словами. Началась битва на Дунае в миниатюре, а под конец Бубликов прокричал фирменное:

– За вас же, суки, кровь проливал, пока вы тут совхозный турнепс воровали!

– И чего Ваш водитель на каждом углу кричит, что он где-то кровь проливал? – спросили кого-то на нашем берегу. – Чего ж он так, сердешный, надрывается?

А спросить так могли только Авторитета. Он в самом деле стоял на дорожке у Ручья в каком-то спортивном костюмчике и надвинутой на глаза панамке, как рядовой обыватель, так что его и не замечал никто до поры до времени. И со скучающей улыбкой наблюдал за шумной сварой, которая обросла новыми действующими лицами и покатилась вверх по склону на другие огороды. Стоящие рядом с Волковым сразу притихли, как только заметили его.

– По-видимому, он думает, что ещё не все об этом знают, – тихо ответил он на заданный вопрос и ударился в пространные размышления, словно бы сам с собой заговорил: – Так всегда бывает, когда человек слабее реальности. Это, как я вычитал в книге одного психолога, «страшная реальность вступила в конфликт с его идеалами и мечтами о героизме и подвигах». Мечтает идеалист об орденах и дамочках, которые вешаются ему на шею, когда он с победой вступает в отвоёванный у других самцов город, а на деле получает ужасный быт в казарме, равнодушие властей, постоянную опасность и противоестественную для человеческого организма деятельность. Из-за противоречий индивидуальности со стандартами процесса войны и происходят все эти крики… Вот такой героизм и развратил нас всех. Опасная отрава. Начитались книжек о героях, насмотрелись фильмов о крутизне, а реальная жизнь оказалась сложнее книжных прописей. Вот он и орёт. Давит этот героизм на мозги, как ботинки жмут. «Там его и закопали, а на камне написали, что ему ботинки жали, но теперь уже не жмут»…

– Кого закопали?

– Да неважно… Ведь убьёт же кого-нибудь, кувалда такая, а? – Авторитет уже с тревогой наблюдает за дракой, по

убрать рекламу



том вытаскивает из-за пояса пистолет, стреляет в воздух и орёт хорошо поставленным командным голосом: – Бубликов, какого… ты там в грязи валяешься?! Мы сейчас в Райцентр едем, а ты на кого похож?

Бубликов от неожиданности метнулся было к своему шефу, потом рванулся назад, кому-то там врезал, ему ответили тем же, так что он скатился по склону в ручей и предстал перед Авторитетом по пояс в воде:

– Нервы у тебя ни к чёрту, Серёжа, – выговаривает ему Волков. – Уволю без выходного пособия.

– Они… они же… на мою жену… так я… им… а они… мне, – объясняет Бубликов, но никак не может восстановить сбившиеся дыхание.

– Может, тебе нервишки подлечить? Я это быстро делаю.

– Не-а, не надо! Я бы лучше поехал на Таити отдохнуть.

– Ты у меня на Гаити поедешь, будешь там культ зомби изучать.

– На Гаити не надо, лучше я на нашей речке загорать буду… Но я же не виноват! Они же сами мне…

– Так пристрели их, и концы в воду, – спокойно советует Авторитет и протягивает Серёге пистолет: – На. Никто ничего не видел, никто ничего не знает. Правда, граждане? – это он обращается приблизительно к доброй сотне человек, столпившихся на берегу. – А ежели кто чего видел, то… всё равно ничего не скажет. Так ведь?

Авторитет иногда любит так пошутить, хотя окружающие не всегда догадываются, шутит он в данный момент или говорит серьёзно. Поэтому после его слов раздались робкие: «Может быть, не надо?» или уверенные: «Правильно, полстраны можно смело перестрелять, развелось подонков!».

– Это всё Зинка виновата, – уже докладывает Авторитету какая-то бабулька. – Её и надо прибить!

– Да-да, это она своего хахеля на Сашеньку натравила, – закивала другая.

– Какого хахеля ? – лениво интересуется вошедший в роль Робин Гуда Волков.

– Да вот Борьку! – указала третья.

– Кто таков? Почему у меня разрешение на прописку не получал?

– Так он кобель приблудный. Она его от семьи отбила. А он ещё к Таньке с Сосновой улицы шастает по ночам!

– Ну-у? То есть у местных давалок как переходящее красное знамя?

– Да! – восторгу бабулек нет предела, что есть с кем «перетереть» такие важные подробности. – Даже жена евонная приезжала, и они обеи за Борьку энтого бились на кольях у Зинки во дворе…

Авторитет только покатывается от смеха и выходит из роли строгого и справедливого судьи. Потом кладёт ладонь на голову какой-то восьмилетней девчушке, стоящей рядом с леденцом на палочке, и назидательно говорит:

– Не будь такой, когда вырастешь. Ладно?

– Ладно, – серьёзно соглашается ребёнок после некоторого раздумья.




Так начиналось лето 2005-го года. Короткое русское лето с терпким запахом полей и лесов, которое из-за своей краткости каждый раз напоминает праздник. В это короткое лето надо так много успеть, пока не наступила осенняя слякоть, а за ней и вязкая зимняя спячка на полгода. Привычные к холодам больше, чем к жаре, люди начинают страдать от духоты и пекла. Дороги становятся сухими и пыльными, высохшая глина превращается в мелкую пудру и оседает на листве и лицах. И снова, в который раз откуда-то с просторов выгоревших на солнце небес, над стрекочущими лугами доносится мысль классика: «Ох, лето красное! любил бы я тебя, когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи…».

После отъезда вороватого прораба асфальтирование Лесной заглохло, едва начавшись. Авторитет страдал неимоверно, так как терпеть не мог простоев. Даже ругать себя начал за эту затею.

– Нет, в кои-то веки собрался сделать полезное дело, и вот на тебе! – жаловался он жене.

Жена слушала-слушала и нашла нового прораба через объявление в местной газете. Авторитет даже удивился, что это можно было так легко сделать. Прорабом оказалась женщина по имени Дуня из-под Архангельска. Крепкая курносая бабёнка лет пятидесяти, мать троих детей и бабушка пятерых внуков – приехала и сразу приступила к работе. Авторитет поначалу отнёсся к ней скептически: не поверил, что бригада ядрёных грубых мужиков станет ей подчиняться. Но ему так надоела волокита со строительством, что он махнул на этот факт рукой: делайте что хотите, но чтоб через неделю была дорога.

– Та-ак, мальчики-зайчики, навались на правый край, крольчата мои! – кричала теперь с самого утра Дуня звонким голосом, и сама работала лопатой за троих.

«Мальчики-зайчики» Дуню, как ни странно, слушались и даже уважали. Зауважал её и Авторитет, когда она составила новую смету. Дуня, как любая русская женщина, живущая в период правления «величайших политиков», знала, как, где и что можно достать дешевле, чем где бы то ни было. Поэтому материалы для строительства дороги стали стоить на треть меньше. Жена Волкова с этой Дуней подружилась и посоветовала мужу заплатить ей больше обещанного. За честность, и что женщина занимается неженской работой. Но тут Авторитет упёрся и сказал, что бабу, занимающуюся неженской работой надо не награждать, а наказывать, потому что именно из-за таких мужики вместо дела занимаются только пьянством и болтовнёй о подвигах далёких предков в позапрошлых веках.

А Дуня тем временем была в своей стихии. Она строила дорогу – небольшую в масштабах огромной России, но очень нужную людям. Дуня знала, что люди любят, когда под ногами ровная твердь, когда на дороге уважены все: и пешеходы, и водители. Поэтому решила, что непременно нужен тротуар. Хотя бы с одной стороны. И фонари. Тоже хотя б один ряд. И вообще, дорогу можно и надо расширить, для чего придётся выкапывать новую канаву ближе к заборам, а к каждой калитке сделать персональный подъезд. Авторитет отказался наотрез и от тротуара, и от переноса канавы, и уж тем более от персональных подъездов. Маленькая Дуня ходила за ним упрямой тенью и твердила:

– Константин Николаевич, некрасиво же будет! А надо, чтобы красиво, чтобы людям нравилось…

– Каким людям? Я здесь при чём? – не понимал Авторитет, чего от него хотят. – Ты мне асфальт проложи, чтобы я ездить мог, а остальное-то мне зачем?

– Что это будет за улица такая? Ведь надо всё учесть, чтобы удобно было. Вы большой человек и большими делами занимаетесь, а будете жить на такой недоделанной улице…

– Ай, отстань! – Авторитет нырнул в машину и укатил по своим авторитетовским делам.

Приехал и увидел, что старая канава уже засыпана, новая выкопана ближе к заборам, а неугомонная Дуня утюжит катком дымящуюся смолу.

– Я Вам, Евдокия Дмитриевна, не буду платить за эти копки-перекопки канав, – погрозил он Дуне пальцем.

– А я от Вас ухожу, – спокойно заявила Дуня. – Не могу так работать. Это не работа, а халтура какая-то. Надо или настоящую дорогу проложить, или вообще никакой не делать. Вы не понимаете, но для меня это как оскорбление. Вот люди пройдут и скажут: до чего же отвратительную дорогу построила. А мне стыдно будет, потому что у меня уже внуки. И я хочу, чтобы они мной гордились, а не думали, что их бабка только деньги с человека взяла, а работу не выполнила, как следует. Вот.

Авторитет даже удивился, что ещё такие люди на земле остались, и решил уступить Дуне в отношении тротуара. Потом он уступил ей и в отношении персональных подъездов, и всего прочего. И даже после завершения работ подарил ей подержанный «Опель» в хорошем состоянии – к машинам Авторитет относился бережно. Приказал своим людям перегнать его Дуне домой и её саму довезти, чтобы по пути никто не ограбил.

Фонари же согласился сделать шурин Авторитета Феликс Георгиевич, кузнечных дел мастер. И сделал. А плохо что-то делать он не умел в принципе, поэтому получилась красота наподобие старинных фонарей с трапециевидными гранями из толстого стекла, с фигурными крышками, на кронштейнах в виде замысловатых завитушек.

– Раздолбают же всё, Филя, – причитали бабульки, когда увидели такое чудо.

– Не-а, – мотнул головой неразговорчивый Феликс. – Чугун не долбают, а куют при определённых температурах плавления, которые можно получить только в специальной печи.

Он сделал такое же ограждение, где дорога проходила над ручьём, который был заключён в трубы под насыпью.

Свежий асфальт облагородили разметкой, а напротив продуктового магазина и на перекрёстках даже нарисовали настоящую «зебру» для пешеходов. Местами установили специальные дорожные знаки и указатели. Получилось так красиво, что люди смотрели на новую дорогу, как несчастные и обездоленные сироты смотрят на игрушечную железную дорогу в витрине дорогого магазина.





Свершилось-таки! Вот и в нашем захолустье дал себя знать XXI век. Не сразу, конечно же, но всё же. А что у нас происходит сразу-то? Умейте ждать и верить в магию чисел. Ждали-ждали и дождались, как в городе появилась асфальтированная дорога. Первая! Настоящая. Нормальная, какой дорога и должна быть. Иначе это не дорога. Асфальт на ней не такой, как на улице Ленина, где половина ингредиентов отсутствует, отчего он больше похож на потрескавшуюся от зноя глину. Словно государство разорится, если сделать нормальное покрытие для его проспектов и бульваров. Государство не разорится, а утратит связь между своими частями, распадётся, что гораздо хуже разорения.

Асфальт на Лесной был, надо полагать, самого высокого качества. Дорогу сделали так быстро, всего за неделю, что поначалу казалось, будто она может так же быстро исчезнуть. Но дорога оставалась на своём месте. Это же, в самом деле, не парадный ковёр для встречи высоких гостей, который после их отъезда убирают до следующего визита. И она была сделана так качественно, что на неё ходили смотреть, как на драгоценность какую. Сначала асфальт выглядел как-то непривычно и чужеродно. Ах, как же красив этот асфальт! Как срез дорогого антрацита, который в свете фонарей излучал тёмно-синий цвет со множеством оттенков, переходил в лиловый, а затем и в угольно-чёрный. Гладкая и отливающая б

убрать рекламу



леском нефти дорога уходила вдаль, словно бы XXI век плавно, но уверенно вторгался в неизбывное Средневековье без электричества, водопровода и прочих банальных признаков современности. А в конце гребёнкой с острыми зубьями чернел лес, над которым нервный ветер перегонял с места на место облака, как составитель поездов перегоняет вагоны, сортировал из них состав, отправлял его, после чего принимался за другие облака-вагоны.

– Как-то не по-русски сделали, – ворчал Глеб Гермогенович, и было непонятно, рад он или по привычке недоволен.

– Почему же не по-русски? – спрашивали его.

– Разве в России что-то делают так быстро и качественно? У нас же принято любую стройку растянуть на века, чтобы только через десять поколений люди увидели результат. Делают в течение веков и кое-как, а тут всё быстро и на высшем уровне, словно для иностранцев. Кому это нужно? А если завтра война начнется, и всё снова раздолбают?.. Кто там нынче на нас рыпается-то?

– Никто вроде бы.

– Не может такого быть! На нас всегда кто-нибудь да рыпается. Нам же все завидуют, что у нас такая богатая и великая держава…

Но его ворчание никто не слушал, все были поглощены красотой дороги. Асфальт лёг ровным швом на землю, а остальные дороги были больше похожи на язвы и раны на её теле, которые штопать – не перештопать. Летом эти раны превращаются в засохшие пыльные рубцы, с началом дождей снова расползаются, как незаживающие язвы. Люди и машины отходят всё дальше от совершенно непролазной грязи посередине, забирают обочину, затаптывают в грязь траву, поэтому края дороги-раны расходятся всё шире и шире, пока не образуется полоса шириной метров в двадцать, состоящая сплошь из грязи. Эта язва день ото дня растёт и ширится, забирая всё новые здоровые ткани. Поэтому асфальт так похож на аккуратный шов хирурга, который иссёк воспалённые и незаживающие участки и грамотно зашил её.

Новая дорога на какое-то время стала главной достопримечательностью города, основной темой для разговоров. На неё любовались все! На неё невозможно было не любоваться, особенно в окружении сплошного бездорожья. Это казалось невиданной и дерзкой роскошью, как роскошью кажется какое-нибудь драгоценное манто в шкафу со старыми изношенными платьями. Если увидишь его на светском рауте среди других таких же дорогих манто, там оно покажется обычной нормой, а вот на фоне бедности – роскошью. Казалось, даже герань на подоконниках в домах на Лесной улице своими круглыми бутонами, как любопытными головами, подглядывала из-за занавесок на это чудо. Коза Афродита, живущая у бабушки Карины на перекрёстке Лесной и Ямской, прибежала после выгула на асфальт и долго прыгала по нему, как раньше школьницы играли в классы, мотала головой, била по нему копытцами, нюхала его и не могла понять, что же это такое! Хозяйка пыталась её загнать домой, но Афродита убегала и снова прыгала под общее веселье. Наконец, напрыгалась и высыпала на асфальт целую гроздь какашек, похожих на разваренный изюм.

– Фродька, с ума сошла! – ахнула хозяйка, загнала-таки непокорную козу домой, а потом собрала, что коза после себя оставила, и даже замыла асфальт влажной тряпочкой под смех прохожих.

Народ совсем развеселился. Внук деда Рожнова Василий, недавно вышедший из тюрьмы, теперь каждый вечер мастерски плясал на асфальте чечётку, которую научился «стучать» в тюремной самодеятельности. На Лесную стали ходить на прогулку молодые мамы с колясками, потому что на других улицах у колясок быстро ломались спицы и отлетали колёса. Подростки стали рассекать тут на роликах и досках, с которыми раньше приходилось ездить аж в Райцентр, чтобы покататься. То есть город как-то невольно облагородился и приблизился к новому веку.

Даже пьяницы перестали валяться на Лесной. Их и раньше там было меньше, чем на какой-либо другой улице, так как многих отрезвляла перспектива оказаться намотанным на колёса авторитетовского кортежа, да и просто попасться на глаза Волкову. А тут их лежание прекратилось само собой: жестковато на асфальте лежать, а тем более падать. Раньше плюхнутся в мягкую грязь и лежат себе, пока жена, мать или дети не подберут «свово сокровищё». А тут некий выпивоха упал по сложившейся традиции напротив своего дома, как у него было заведено в семейной жизни, после чего из калитки по канону должна была обязательно выскочить жена с причитаниями. Упал да и ударился об асфальт. Почувствовал некоторый дискомфорт и даже слегка протрезвел от удара. Встал и упал ещё раз, чтобы жене стало стыдно, как мужик по её милости страдает. Но жена-зараза в нарушение всех канонов так и не выскочила: ушла с подругами любоваться на ограду моста над ручьём. Делать нечего. Пришлось подниматься и самому брести домой.

Да и в канаве стало совершенно скучно валяться. Это прежняя была доверху наполнена помоями и мусором, так что её можно было не засыпать, когда рыли новую. Не канава была, а мечта алкашей! А тут выкопали другую, да проложили специальные трубы под дорогой для стока застоявшейся воды и грязи. Поэтому канавы сразу же наполнились чистой дождевой водой и схватились свежей травкой по склонам. Сам Авторитет будто бы пригрозил, если хоть один фантик или окурок там найдёт, то скормит их жильцам того дома, напротив которого они будут обнаружены. Это местный лоботряс Вадька Дрыгунов всем рассказал. Он как-то в сумерки стоял под одним из фонарей, ковырял в носу и раздумывал, нельзя ли отломать хотя бы часть кронштейна, а то сила молодецкая распирает, но девать её некуда. Так увлёкся этой мыслью, что не заметил, как Авторитет едет домой со своего промысла. Зато Авторитет его хорошо заметил, наплыл своей огромной тенью, когда Дрыгунов от ковыряния носа перешёл к ковырянию фонаря, сжал ему, как Каменный гость, кисть руки железной десницей, так что у Вадьки фаланги затрещали, и сказал, если он хоть одного фонаря не досчитается, то повесит его, Дрыгунова, в качестве плафона.

Так что на Лесной и фонари все остались в первозданной красоте, и мусорить ни у кого охоты не было. Зато некоторые склонные к свинству граждане стали «отыгрываться» на других улицах. Идёт такой человек по Лесной напыжившись и страдает, словно по большой нужде хочет сходить, а возможности нету. А как вышел с неё, так с него и посыпались окурки, пивные банки, содержимое носоглотки и прочие ошмётки его убогой жизнедеятельности в разные стороны.

В самом названии улицы произошли изменения: в народе она стала именоваться Лесным проспектом. А как же иначе? Взглянешь, к примеру, на ухабистый, пыльный и поросший в середине клочками травы Большой проспект, который являлся биссектрисой угла между Мировым и Лесной, и подумаешь: разве ж это проспект? Разве таким должен быть настоящий проспект? А рядом начинается красивая асфальтированная дорога, которая имеет больше прав называться проспектом, а не просто улицей.

К началу августа приехал мэр Рудольф Леонидович с симпозиума градоначальников и не сразу, но через какое-то время всё же заметил, что в городе произошли некие изменения. Не сразу понял, какие именно, но однажды заехал на Лесную улицу-проспект и увидел, что она не вписывается в общий наплевательско-пофигешный пейзаж вверенного ему города. А уж как народ-то ликует! Даже усмехнулся: «До чего же диковатый у нас народ. Как с пальмы спустились, ей-богу! Ну подумаешь – асфальт! Другие культурные нации, привыкшие к благам цивилизации, отнеслись бы к нему, как к чему-то само собой разумеющемуся, а тут вид асфальтированной дороги вызывает такой восторг у людей, как новогодняя ёлка у сирот… Хотя под такие восторги можно было бы залудить какую-нибудь предвыборную программу, а зачем так неразумно тратиться, если ты никуда не баллотируешься».

Но всё же поинтересовался, кто это тут хозяйничал в его отсутствие в его же городе, хотя и так знал, что это наверняка местный криминальный воротила Волков – больше-то некому. Проложил для своих тёмных дел удобную колею, а этим дуракам радостно! Нет, чтобы бойкот преступному асфальту объявить, не ходить по нему, не ездить и даже не смотреть, словно и нет его. До чего беспринципный обыватель: лишь бы получить чего для себя, а из какого кармана – им плевать. И дела нет, что это не законно, что наверняка для отмывки каких-нибудь «левых» денег!.. Хотя, какие же ещё могут быть деньги у бандита, как не левые? И отмывать их незачем – это требуется как раз тому, кто занимает государственный пост и обязан периодически отчитываться перед страной в доходах. Да и народу какое должно быть дело: законно это или нет, на какие средства да откуда? Народу, на деньги которого российская «элита» нагромоздила себе особняки по всему миру, а закон сделал вид, что ничего такого  не заметил.

Рудольф Леонидович ещё в начале карьеры на посту мэра нашего города узнал, что помимо него орудует здесь другая весомая сила. Так и сказали, что есть тут некий Авторитет. С прежним мэром у него якобы были какие-то общие делишки, но в неправедные 90-ые годы прошлого столетия это было нормой. Подумаешь, удивили – организованный криминал! Да Рудольф Леонидович в эти самые 90-ые на своей Вологодчине и не такое видал, и даже имел свои полезные знакомства с нужными людьми… Тс-с! Теперь наступили другие времена, когда проводится политика укрепления какой-то там вертикали власти и борьбы с коррупцией, проводимой самими же коррупционерами. Теперь весь российский криминал, если верить газетам, «топчет зону» или сбежал за бугор. А если он где и остался, то… то чёрт его знает, как к нему следует относиться. Инструкций на этот счёт никаких не было. Жена мэра дала мужу такой совет:

– Ты с ними не конфликтуй, с бандитами этими местными. Мы люди временные, а они тут и после нас останутся. Они нас не трогают, и мы им не мешаем.

Но мэр и не собирался с кем-то конфликтовать. Он здесь и в глаза не видел этого криминала. Только иногда краем уха слышал, что местные таксисты кому-то  вроде платят оброк и не только они. Что армяне с Караваевской улицы у кого-то  получали разрешение на прописк

убрать рекламу



у в городе за приличную сумму. Что вроде бы сам начальник районной милиции состоит в родстве с кем-то  из семьи главаря местной мафии, поэтому здесь даже бытует такая шутка, что в случае разбоя надо звонить не «02», а бежать прямиком в самый конец Лесной.

Потом до него дошло, что настоящая успешная преступность такой и должна быть. Незаметной. Заинтересованной в результате, а не на производимом впечатлении. Самого Авторитета он впервые увидел только через два года, как стал мэром города, летом 2003-го года. Тогда библиотекарь Марина зациклилась ввести в традицию празднование Дня города. В тот год Петербург праздновал трёхсотлетие со дня основания, а Маринка из уроков краеведения вспомнила, что нашему городу и того больше. Что возник он ещё задолго до строительства города на Неве, и первые упоминания о нём относятся к концу XIII века, когда Швеция завоевала Карелию. А первое упоминание условно принимается за дату основания города.

– Вы представляете, нам уже как минимум семьсот лет! – тормошила она всех. – Столетняя война ещё не начиналась, когда мы уже были! Наш город возник, когда жил сам Данте! Самого Шекспира не было, а тут уже была какая-то жизнь! Представляете?

– Угу, – безразлично отвечали ей, кому это было, что называется, по барабану и фиолетово.

– Вы только подумайте, что первые обитатели нашего города были современниками Седьмого крестового похода! – донимала она мэра. – А может, и сами в нём участвовали.

– Вот-вот, – кивал мэр. – Люди гибли, а вам бы только веселиться теперь.

– Почему бы нам не устроить День города? Ведь так здорово, если у нас будет свой праздник!..

– Ничего здорового в этом не вижу, – ворчал Рудольф Леонидович. – Кругом терроризм, коррупция, катастрофы, а вы о праздниках мечтаете. И не стыдно?

Но Маринка от него не отставала, и в конце концов так «достала», что он стал от неё прятаться. Она его находила, и он отбивался от неё страшилками, что в Приморском крае зимой люди остались без отопления, а в Европе произошло страшное наводнение, поэтому в такую трагическую годину надо вовсе забыть о всяких праздниках.

– Трудовые будни праздники у нас, – говорил он в конце своих кислых речей и куда-то исчезал с видом шибко занятого государственного деятеля.





– Почему сильные мира сего у нас такие бессильные? Сидит вместо мэра полный ноль! – ворчала Маринка в своей библиотеке после бесполезных разговоров с Рудольфом Леонидовичем. – И этот ноль думает, что он – власть. А какая ты власть, если никакого влияния на жизнь в городе не оказываешь? Никак не могу понять, почему в нашей стране власть совсем не держится за власть? Ведь король должен быть нужным своему народу, должен всеми силами стремиться быть полезным ему. Только тогда народ будет короля защищать и безропотно кормить его самого и семью. А когда король что есть, что нет его – всё едино, никто и не заметит, если ему ненароком голову снесут. Вот почему за Людовика Шестнадцатого никто не заступился? А потому что двор жил своей жизнью, страна – сама по себе, король никак на ход событий не влиял. Может, ему временами и казалось, что он выездом на охоту в новом платье делал что-то очень важное для страны, но это только плоды его заблудшего воображения. В эпоху, когда люди перестают верить в божественность власти – а власть сама предостаточно для этого неверия сделала, – за бесполезного для страны короля могут биться только примитивные и забитые народы. Остальные будут безучастно наблюдать за крушением монархии, как это было в России в семнадцатом году. Людям нужна качественная работа власти, а не её пышность. Власть сама признаётся, что не знает, как вывести город или регион из кризиса. Но кто станет держать у себя в штате шофёра, который смутно представляет, с какой стороны надо к автомобилю подходить? Я таких работодателей не встречала. Народ в этом плане именно работодатель для власти, а власть сама на нас смотрит… как на рабов. Парадокс, да и только! Дел нет, а одно словоблудие повсюду. Все нахваливают Россию, как будто она больше всего в этом нуждается, но никто ничего не делает для неё. Я не говорю, что власть должна не думать о себе, но ведь «даже если ты приобретёшь весь мир, смерть всё равно похитит тебя». Кто думает, что он имеет, всего лишится.

– Что он народу, что ему народ, чтоб так страдать из-за него? – усмехнулся в ответ дед Рожнов, листая подшивку газет.

– Лично я ничего не хочу от власти, – проворчал бывший завхоз школы Василий Филиппович у полок с фантастикой. – Она всегда делает подарки с намёком, словно бы заставляет получателей чувствовать себя обязанными и идти на поводу у дарителя вплоть до самопожертвования. Если построят дом, то из самых дрянных материалов, а потом ходят, трясутся: развалится – не развалится, простоит до конца года – не простоит и год. Если уж строить, то по новым ГОСТам и стандартам безопасности, чтобы со встроенными Интернетом, телефоном и кухонной аппаратурой, с системой сигнализации пожаротушения и очистки от пыли, с автомобильными парковками под домом…

– Ха-ха-ха!

– Я без вашего «ха-ха» понимаю, что никогда у нас такого не будет. Вот у федеральной автотрассы дом построили. Двадцать лет его строили, кое-как сдали. Скорее всего, взятку дали комиссии. Воды нет, канализации нет, в стенах – трещины. Лучше бы вовсе ничего не строили, чем в такой позор и без того уставших от жилищных проблем людей запускать. Как чего сделают – лучше бы и не делали! В Мэрии сидел глава по облагораживанию и благоустройству города, он за время своего правления только плиту положил в грязь на месте автобусной остановки. И это всё, что за тридцать лет на государственном посту «для благоустройства» сделал. А уж орал-то сколько об этом! Все тридцать лет и орал, пока с инфарктом от ожирения не слёг. Я тридцать лет тому назад печи в школе ремонтировал, но не додумался бы до сих пор школу шантажировать этим фактом. Да я и не помню уж, сколько всего там починил за эти годы, а он вот помнил. Потому что если миллион нужных дел сделал, не запомнишь их, а этот запомнил одну свою плиту. И крыл потом этой плитой как козырем и на выборах, и на собраниях, и на докладах. Это в какой ещё профессии такое возможно? Только в среде наших чиновников. А его преемник козырёк из навоза слепил над входом на рынок ещё в Перестройку, а потом до эпохи Путина народ этим фактом шпынял, хотя этот козырёк ещё при Ельцине успешно отвалился. Благо, что из навоза, не зашибло никого. У таких склочников не то, что просить, а в дар что-либо брать побрезгуешь.

– Но ведь получается парадокс, – продолжала недоумевать Марина. – Батька Махно ратовал за безвластие, за анархию, и при этом обладал колоссальной властью и влиянием. А сейчас все бьются за власть, но никто ею не обладает и никакой погоды в стране не делает. Начальство на работу не выйдет, и ровным счётом ничего от этого не изменится. Они никак не влияют на процесс жизни и работы. Они только доказывают, что без них никак не обойдутся, но на деле без них даже легче. Если мать семейства сляжет, семья это сразу почувствует, а если наша власть на Канары укатит, никто и не заметит. Кругом великие и выдающиеся политики. Один страну развалил, и его уже называют великим реформатором окрестили. Другой народу зарплату годами не платил, голодом морил, но теперь про него трещат, что он – великий экономист. Народ и власть в разных измерениях находятся, на разных языках говорят, по-разному трактуют одни и те же понятия. Его ставят министерством командовать, а он вместо этого… долларовым миллиардером становится. Его не для этого назначали, но он почему-то уверен, что именно для этого! Другого в Думу выдвигали, чтобы он проблему бездорожья в районе решил – сам обещал, никто за язык не тянул. А он вместо этого… себе разнополый гарем завёл и всем его обитателям квартиры в центре Москвы купил. Его совершенно для других занятий туда выдвигали, но он так себя ведёт, словно это и есть выполнение его предвыборной программы. Ни черта не поймёшь! Какого деятеля за шкирку ни схвати, а все они великие и всё у них громко. Повалившийся забор починить никто не может, выбоину на дороге никто отремонтировать не умеет, праздник настоящий устроить никто не в состоянии. Как скучно-то, Господи! Не дай бог жить в эпоху, когда одни герои да супермены кругом. У нас дверь в подъезде опять выбили, а назад повесить никто не может: не тот масштаб деятельности, на статус подвига не тянет. Здоровые мужики сидят на завалинке и спорят между собой до драки о подвигах Бэтмена и Спайдера посреди вот этих руин: «Да я бы так тоже смог по крышам лазать кабы мне столько заплатили!». А для чего по крышам бегать, когда они текут?

– Ха-ха-ха! – грохнули все дружным смехом.

– Все чего-то говорят, говорят, говорят, говорят, и никто ничего не может сделать. Молча. И не нужно потом будет пускать пузыри из носа: видали, каков я!.. Как у них языки-то не устанут? И власть тоже всё время чего-то говорит: бу-бу-бу, бу-бу-бу. У нас бабы у магазина столько не наболтают, сколько власти языками чешут. Со времён Горбачёва и до сегодняшнего дня все только говорильней занимаются. Всё прожекты какие-то космические, всё вселенский масштаб имеет. Никто даже не интересуется, как там Россия за пределами Кремля существует, что там от неё осталось и как это сохранить? Не до этого. Телевизор включишь, а там всё про Ирак да прочий забугорный мрак, чёрт их дери. Они тем и удобны, тем и хороши для наших СМИ, что не имеют к нам никакого отношения. О них можно только болтать, а делать ничего не надо. Вот и треплются все, что «я бы на месте Хусейна поступил бы вот так бы да этак бы, а на месте Буша я бы сказал то да это». А спроси их, что они на своих местах сделали, услышишь что-нибудь про подвиг советского народа в годы Великой Отечественной войны. Всё такое чужое, далёкое и неуместное, как будто свои проблемы в стране уже решены, так что нашим власть имущим ничего больш

убрать рекламу



е не остаётся, как Хусейну советы давать, да Кастро жизни учить. Наш депутат Слямзиков лозунги ещё перед прошлыми выборами вывешивал: «Я – человек дела, а не слов!». Четыре года прошло, а он только тем и занимался, что ездил по планете и всюду говорил, что он – человек дела, а не слов. Все курорты объездил под видом рабочих визитов, две виллы себе построил, три квартиры купил. Уж, казалось бы, всё для себя и потомков на три колена вперёд сделал, теперь сделай же что-то по работе, соблаговоли, соверши над собой такое усилие!.. Сделал. Перед очередными выборами два новых мусорных контейнера для нашей помойки выбил с превеликой натугой, слава те Господи. И это ещё не так плохо, говорят, потому что другие депутаты даже этого не осилили. Я за ним все эти годы слежу, всё жду, когда он начнёт себя проявлять-то как человек дела, а он теперь во всех интервью только эти контейнеры вспоминает, обязательно касается ближневосточной проблемы – даже заучил наконец-то, что Тегеран является столицей Ирана, а не Ирака, как он раньше говорил. И опять-таки утверждает, что он «человек дела, а не слов».

– Мы страна парадоксов, – подтвердил её невесёлые раздумья дед Рожнов. – У нас хирург хочет уходить из поликлиники в Райцентр, потому что ему скоро на пенсию, а у него своей квартиры нет: до сих пор в общежитии с женой живёт. А в Райцентре к десятому году обещают дом специально для врачей построить, и ему там квартирку дать могут, чтобы помереть хоть в своём доме. Но его слёзно умоляют остаться, потому что он здесь нужен людям до зарезу, потому что без него никак. Зимой в гололёд у нас столько травм, а как с вывихами и переломами ехать за тридевять земель в Райцентр? А так есть свой хирург, и он нужен людям, потому что он – человек дела. И ему для доказательства этого даже говорить ничего не нужно. Если уйдёт, это сразу же негативно на жизни всего города скажется. А начальство соседнего совхоза два месяца резвилось на югах, и никто их отсутствия даже не заметил. Что есть они, что нет их – одна картина: нищие рабочие да старая техника на полях. Или вот наша почтальонша хотела уйти с работы, потому что она одна на всю округу осталась – остальных сократили, так как в бюджете денег им на зарплату нет. Ей теперь надо каждый день по пять деревень на своих двоих обойти, разнести почту, газеты, пенсии. Она рыдала прямо-таки: нет больше никаких сил и всё тут. Ночью, говорит, спать не могу, так ноги болят. Ей тот же хирург сказал, что нельзя каждый день по десять километров бегать в таком возрасте. Даже профессиональные спортсмены, говорит, от таких нагрузок инвалидами становятся. Но она нужна людям! Если уволится она, всем от этого плохо будет. Как старики будут деньги получать, письма, газеты, посылки? Как вообще в новом тысячелетии возможно целым населённым пунктам оказаться отрезанными от мира? Но и её тоже можно понять. Ей бы дали машину с водителем, только откуда что возьмётся, если всю страну просрали неизвестно на что?! Слава богу, Феликс Георгиевич помог. У него в одной из этих деревень мастерская есть, он почтальоншу туда подвозит. Потом домой на обед едет и забирает её назад. Феликсу-то не тяжело, а ей всё ж полегче, и людям хорошо. А начальство почтовое даже не тревожится, как там несчастному почтальону работается.

– Вот я и не пойму, почему наши начальники и представители власти не хотят и даже боятся быть нужными людям, своим нанимателям? В каждом только тонны спеси, каждый держится как памятник самому себе. Но это же их работа, а не стиль жизни. Работа, которой можно запросто лишиться, если ей не соответствовать. И тогда ты мигом сделаешься никому не нужным, каким бы сибаритом ни был, к какой бы роскоши ни привык за время своей «деятельности». И если политик или градоначальник на деле нужен людям, ему не надо даже денег на свои предвыборные программы тратить! Без агитации все знали бы, что он умеет держать слово, умеет работать, живо интересуется, как живут его избиратели и что можно и нужно для них сделать. А то перед каждыми выборами тонны бумаги изводят на листовки с какими-то сказками, а можно было бы вместо этого бесплатные учебники для школьников напечатать. Вот царь Пётр хотел город на берегах Невы, пошёл и построил его без всяких предвыборных агитаций. Не сам он, конечно же, его строил, но и не в стороне стоял. Сам участвовал в работах, сам по колено в холодной воде жил. И именно он, а не Меншиков, был хозяином Петербурга. Нужен ему был флот, он опять же сам научился корабли строить и других научил. Если отбросить жестокость и свирепость его характера, которые в ту эпоху были простительны царю и даже желательны, если представить, что сейчас был бы такой политик, люди его без всяких предвыборных дрязг выбрали бы. А зачем им кто-то другой, раз уже есть у города хороший хозяин? Зачем кто-то новый, который придёт да начнёт всё перекраивать и перестраивать, как у нас любят делать для имитации бурной деятельности? Не понимаю, как мужикам у власти не скучно штаны годами просиживать? Ведь мужчина – это активное начало, причина всех причин, а они ходят как застывшие. Была бы у меня власть, я бы настроила новых городов, новых домов, новых дорог. У нас же земли столько, что можно было бы запросто новую Москву выстроить, новый Петербург возвести.

– Ага, Нью-Васюки, – сострил Василий Филиппович.

– Да не в названии дело. Называли бы своими именами. Есть же города Екатеринбург, Владимир, Павловск. Каждый президент оставлял бы после себя новый город со своим именем. Ну, не хотят совсем новый, так взяли бы за основу какой-нибудь небольшой посёлок вроде нашего или совсем маленькую деревню и создали на базе этого красивый город. Это и было бы самое лучшее резюме для того, кто хочет у власти удержаться. У людей появилось бы жильё, работа, деньги, чувство нужности своей стране. И такой власти уже никакие оппоненты не страшны, потому что она нужна своему народу и полезна стране.

– Ты не додумайся ещё такую идею кому подать, – предостерёг её бывший завхоз. – Такие, как царь Пётр, раз в тысячу лет рождаются, а остальные правители и сильные мира сего у нас умеют быть нужными народу совсем другим способом.

– Каким?

– По принципу зажимания в тисках.

– Как это?

– Да очень просто. Зажимают человеку в тисках палец или ещё чего. Человеку, понятное дело, больно. Мучается человек, терпит, но деваться-то некуда. И тут появляется некто, кто тиски эти слегка так ослабляет, но окончательно человека не освобождает. Это небольшое послабление человеку на фоне сильной боли и страданий кажется таким счастьем, что он этого «некто» начинает за бога почитать. Помнишь, какие обещания народу политики в девяностые годы давали перед выборами? На нашем комбинате зарплату не платили с девяносто пятого года, а потом какой-то профсоюзник там во власть пролез и заливался соловьём уже в девяносто восьмом: «Обещаю вернуть двадцать пять процентов от зарплат за девяносто шестой год». Потом другой объявился и стал обещать уже пятьдесят процентов за девяносто седьмой. Работникам не отдают их же деньги, которые они несколько лет тому назад заработали! Это же преступление по всем статьям, в Китае за это казнят. Но они бегали и восхищались: «Представляете, какие хорошие люди пришли к руководству! Они нам обещали наши  зарплаты вернуть за девяносто пятый год!». За бугором кандидат «пообещает» выполнить свои обязанности за прошлый срок, если его на новый выберут, его пинками вытолкнут отовсюду, а у нас – ничо, терпят, ещё и хвалят: «Ишь, как осчастливил-то, что соблаговолил-таки долги по зарплате за прошлый век отдать! Умница какая! На новый срок его – может, ещё чего из наших нищенских зарплат вернёт. Не надорвался бы токмо с трудов таких, милай». У нас подвигом считается для руководства, если они людям их деньги, честно заработанные много лет тому назад, вернут! Понятно, что и тот, и другой – воры и сволочи, которые совершенно законно удерживают в своих руках чужие деньги и накручивают на них проценты через банки. Но на фоне всеобщего сволочизма и самого изощрённого паскудства они ангелами всем показались, так что их даже куда-то там выбрали, и они сейчас сидели бы в какой-нибудь Думе, может быть, даже и в самой Москве, если бы их бандиты не грохнули. Именно поэтому у нас так любят создавать культ личности. Это же неправда, что только при Сталине его культ был. Был культ и у Ленина, и у Хрущёва, и у Брежнева, у Андропова. А Ельцину какие гимны пели, когда в стране чёрт знает, что творилось, помните? И нынешнему президенту культ создан будь здоров, хотя он и не просит, и даже опасения по этому поводу высказывает. Прописную истину озвучит, а ему аплодируют, словно он сложнейшую оперную арию исполнил. У нас этот культ возникает буквально на пустом месте! А всё потому, что народ настолько замордован невыживательной политикой, что любое внимание со стороны власти праздником и главным событием жизни кажется. Не нормой, а невиданной роскошью! А власть в свою очередь для себя видит подвиг, что она о народе так «радеет». Это её профессиональная обязанность, но она так давно не считает, в лучшем случае снисхождением.

– Ха! Какая же это профессиональная обязанность? – усмехнулся дед Рожнов. – Во власть идут за льготами, а не за обязанностями.

– Это нам так кажется, потому что мы живём в мире, где всё поставлено с ног на голову. Вы сами подумайте, для чего люди вообще объединяются в государства? Как они додумались до этого? Так бы жил каждый сам по себе, вот как мы сейчас живём, когда ты чапаешь по грязи, а власть из окна дорогого автомобиля гундосит: «Это не наши проблемы». Но можно представить, что разрозненные люди в какой-то момент захотели объединиться, сплотиться. Военный человек говорит: «Я умею воевать, поэтому буду защищать вас от врагов». Врач говорит: «Я буду следить за здоровьем народа», учитель берётся отвечать за духовное и умственное развитие граждан страны, земледелец обещает растить для них урожай, рабочий гарантирует производство разных машин и механизмов для обеспечения разных сфер труда, строител

убрать рекламу



ь берётся возвести дома для людей, и так далее. Люди объединяются, но нужен кто-то самый ответственный, чтобы следить за разумным распределением ресурсов и государственных доходов между гражданами, чтобы не возникало сбоев в работе государства, столкновений между разными сферами труда и жизни. И рядовые граждане государства согласны кормить его своим трудом, чтобы он выполнял такую непростую работу, как разумное распределение ресурсов и сил государства. Я понимаю, что схема государства намного сложней, но для наглядности обрисовал попроще. Именно по такой схеме создаются любые человеческие сообщества, начиная от семьи и заканчивая целыми организациями. То есть власть для того и нужна, чтобы никто в коллективе не был обделён. Если какая организация занимается особо полезной для общества деятельностью, государство может предоставлять ей различные льготы, уменьшить налоги или вовсе от них освободить. А у нас что? Кто выполняет полезную работу для общества – тот беден и бесправен. Кто разлагает и разрушает общество как морально, так и физически – гребёт огромные деньжищи. Если власть вместо разумного распределения весь доход рабочих, крестьян, строителей, врачей тратит только на себя, или вдруг отдаст его какой-то «модной» на данный момент сфере труда, то это начало краха всего государства. Это уже что угодно, но не государство. Если глава семьи из своих детей любит только кого-то одного, всё самое лучшее отдаёт ему, а на других плюёт, или вовсе все средства семьи пускает на личные удовольствия, это уже не семья, а случайные люди, случайно оказавшиеся под одной крышей. Или в государстве земледелец выращивает урожай, люди его съедают, потому что нет такого человека, который обходился бы без пищи, но сам земледелец за свой труд получает гроши. Он – нищий, а какой-нибудь девочке с обложки срамного журнальчика за одно фото платят зарплату в размере его десяти годовых окладов. Она свои роскошные формы от хорошего питания с трудов того же земледельца нарастила, но земледельцу даже процент не отстегнут за это. Есть справедливость? Нет. Разумная экономическая политика привлекает больше граждан, желающих жить в режиме такой политики, ачем больше у государства граждан, тем экономически сильнее и независимее оно становится. Сильное государство может больше вкладывать денег в своё развитие, а жизнь его граждан становится лучше и комфортней. Но вот приходит к руководству идиот, живущий одним днём. Ему кажется, что чем больше народу в государстве, тем больше люди хотят жрать, тем больше рабочих мест для них надо создать. Он перекрывает людям кислород, отчего их становится меньше, он создаёт из их остатков всевозможные карательные органы, которые калёным железом заставляют другие остатки оставаться в этом государстве и работать на благо этого идиота и его окружения, и при этом делать вид, что они счастливы от столь высокой миссии. И это единственный выход для него в такой ситуации, чтобы сохранить эту махину, которую он всё ещё считает своим  государством. Но это дико и нелепо выглядит на фоне других стран, где даже жестокое обращение с кошкой или собакой становится недопустимым и позорным явлением. В конце концов, даже самым забитым людям надоедает кормить того, кто не выполняет свою работу по управлению страной, для чего он, собственно, и был назначен. Какой дурак станет включать в сеть неисправный телевизор или холодильник, которые будут только поглощать электроэнергию, но ожидаемого результата, для которого их специально и создали, давать не будут? Человек или купит себе новую технику, если у него есть деньги, или научится обходиться вовсе без неё – жили же когда-то люди и без компьютеров, и даже без холодильников. Так и без власти люди научатся жить.

– Когда каждый сам по себе? – уточнила Марина.

– Да. Вот сейчас в стране наблюдается полная взаимность между народом и властью: власти не нужен народ, народу не нужна власть. Власть не знает, что ещё предпринять, чтобы окончательно от этого  народа избавиться, народ не знает, как от такой  власти отделаться. Но когда каждый сам по себе, это уже не государство. И тут приходит кто-то и говорит: «Я вас из страшной нищеты выведу в нищету терпимо-умеренную». И люди ему за это уже при жизни памятники ставят. Это не большевики придумали: при царях то же самое было. А уж демократы до сих пор народу свою «любовь» по такой схеме демонстрируют. Ещё в начале девяностых на подстанции украли все цветные металлы, когда на каждом шагу стояли пункты по их приёму, три улицы вообще без электричества остались. Спрашивается, зачем на фоне тотальной безработицы разрешили такие пункты, а потом удивлялись, что охотники за металлами целые железнодорожные ветки из строя выводили? Это же терроризм самый настоящий, когда литерный поезд, за опоздание которого при Сталине расстреливали всех причастных, тут стоял и пыхтел, проехать не мог! Литерный! Тепловозом вытаскивали. Старожилы говорят, что в Войну такого не было, когда враг бомбил! Жители обесточенных улиц лучинку жгли на рубеже веков, и только через десять лет им восстановили энергоподачу. Ликованию народному не было предела! И наша власть только так умеет быть нужной . Сунут нас из двадцать первого века в Средневековье, а спустя какое-то время, чтобы мы хорошенько прочувствовали их «заботу» о нас, переместят куда-нибудь в начало века девятнадцатого. Понятное дело, что девятнадцатый век лучше Средневековья, что и говорить. Но и не двадцать первый, который давно наступил во всём мире. Но мы рады, что хотя бы из Средневековья выкарабкались. И политики рады, что «благодаря политике нашей партии Россия наконец-таки приблизилась к показателям тысяча девятьсот тринадцатого года!». И это когда на дворе две тысячи третий год. Но заметивших это срезают подозрениями в непатриотичных настроениях: «А вы всё недовольны, что б для вас власти ни сделали! Вы не сравнивайте с веком текущим, вы жизни радуйтесь, пока мы вас не закинули куда-нибудь ещё подальше». Живут люди чёрт-те как, а правитель только мудрое лицо скроит: «Я знаю, как вам трудно, но потерпите, братцы, поднатужьтесь, родные мои». Проникновенно так скажет, может быть, заранее перед зеркалом отрепетирует под руководством специалиста по актёрскому мастерству. И у народа на глазах слёзы умиления наворачиваются: «Надо же, о нас помнят! Счастье-то какое! У него за нас, несуразных, душа болит! Давайте его в цари на новый срок выберем». Большевики, может быть, поначалу и хотели создать справедливое государство, да не получилось. Развратились. Власть ведь ужасно развращает, когда обладающий властью человек, который вчера сам рядовым рабом был, начинает чувствовать, что никто над ним не стоит кроме Бога, да и Бог, если вообще есть, слишком высоко… У нашего Авторитета тоже солидный культ личности, хотя он людей вовсе за ценность не считает. Он провёл газ на свою улицу, его там за это теперь боготворят, даже помнят, что у него день рожденья в последний день лета, и поздравляют, хотя он, говорят, это терпеть не может и никогда его не отмечает – не от скромности, а от скрытности. Он для себя газ провёл, но и у других появилась возможность к газопроводу подсоединиться и жить по-человечески, а не от печного дыма задыхаться.

– Известное дело, – кивнул Рожнов.

– Но особенно людям приятно, что он не подвёл под это какую-нибудь «политическую базу», как теперь говорят. А официальная власть если что и делает, то непременно накануне выборов или ещё каких «важных» для себя мероприятий. По принципу «мы – вам, а вы за это что-нибудь нам». Кандидат в депутаты, уж не помню какой, тоже «грозился» подъезды отремонтировать, только чтобы за него проголосовали. Что мы сдуру и сделали, а где он теперь? Теперь ему не до нас, так высоко сидит, что оттуда люди не видны. Один скамейки в скверах и парках установил, но на каждой не забыл написать большими буквами, чтобы за него на выборах «голосили». Его не выбрали, он потом лет пять обижался, дескать, всё для народа неблагодарного сделал, а выбрали какого-то олуха, который даже на мусорные урны около магазинов раскошелиться не пожелал. И на фоне такой лихоманки «я вам – скамейки, вы мне – свои голоса на выборах» некто молча обеспечивает целой улице доступ к газу безо всякой даже мысли, что с улицы с этой можно что-то для себя стребовать.

– Авторитет же знает, что с жителей своей Лесной уже ничего не сдерёшь. Там одни пенсионеры живут, которые и так обобраны до нитки жизнью нашей несуразной. Он даже шутилпоэтому поводу, что земляков своих грабить ему нет смысла: «всё уже украдено до нас».

– Правильно. Потому что ему плевать на людей, вот он и отпускает такие циничные шутки. Но газом-то он, пускай и невольно, людей всё-таки обеспечил. И сделал это тихо, без митингов и маршей. А где нынче такое бывает? К пенсии бывшим работягам добавят три рубля и СМИ об этом свистят, как о неслыханном подвиге каком-то. А народу эти «подвиги» так надоели, что порой телевизор хочется в окно выкинуть, а газеты все сжечь, чтобы ничего не слышать об этих «героях», которые сначала народ обокрали, а теперь милостиво решили ему какие-то копейки от заработанных и созданных богатств в харю швырнуть! И вот какой-то бандит берёт и молча что-то для этого народа делает. Вы представляете, какая у людей эйфория возникла по этому поводу? В тех краях теперь попробуй, скажи, что он – бандит, все зубы за такие слова выбьют. Хотя и помнят, как он лет десять тому назад убил Аркашку Гусельникова со своей улицы – был там такой цеховик ещё в восьмидесятые. И убили его зверски, – перешёл на шёпот Василий Филиппович, – по-азиатски как-то.

– Говорят, что не он, – возразил дед Рожнов. – Это Трубачёв был, он как раз азиатчину любил, когда от наркотиков с ума сошёл. А на Авторитета думают, потому что на Востоке служил, хотя он такие вещи никогда не практикует, а делает всё просто и тихо.

– Вдова Гусельникова считает, что это он был. Её муж в кладовке спрятал, и она всё слышала, как они его на куски рвали.

– Авторитет вряд ли такого свидет

убрать рекламу



еля в живых оставил бы. От него не спрячешься, тем более в кладовке. Помешалась баба от ужаса, не иначе. И чего она могла расслышать, когда такой вой стоял?

– Не знаю, я не слушал. Живёт она всё на той же Лесной и Авторитета видит каждый день, поди. А куда деваться-то? Говорят, даже от газа отказалась. Да Авторитету-то чего, переживать он будет, что ли? И линию электропередачи он так же себе провёл, а вся улица пользуется. Кабельную! Не такую, как у остального города, где всё на соплях держится и от малейшего порыва ветра сразу рвётся и отваливается, так что народ потом неделями без света сидит. А на Лесной теперь свет постоянно, как у белых людей! И если кто наш Мировой проспект заасфальтирует – а я так думаю, что это Авторитет будет, потому что больше некому, – его вовсе на руках носить будут и все грехи простят.

– Может быть, наш новый мэр всё-таки расшевелится? – нерешительно предположила Маргарита Григорьевна, рывшаяся в журналах по женскому рукоделию.

– Не-а, не расшевелится, – вынес окончательный приговор Василий Филиппович. – Он же всё в новых мэрах ходит. Уже третий год здесь живёт, но его до сих пор «новым мэром» величают, как будто он только вчера прибыл. Не будет он ничего делать. Жильцы нашего дома обратились к нему по поводу ремонта подъездов, а он чего-то крушение «Титаника» вспомнил. Уж не знает, чего ещё придумать, чтобы только не делать ничего. Вот, говорит, сколько народу там погибло, а вы живёте. Мы же не виноваты, что мы пока ещё живём. Трагедии прямо-таки коллекционирует с какой-то маниакальной скрупулёзностью. Как где в новостях передадут, что кто-то опять утонул или взорвался – а новости наши теперь только этим и заняты, у него аж цвет лица улучшается! Бегает, радуется: вот люди погибли так страшно, а вы жить всё чего-то хотите… Странная у нас страна, что и говорить. В рекламе твердят: «Вы достойны самого лучшего!» или «Требуйте для себя самого наилучшего!», а куда ни сунешься с пустяковой просьбой, тебе рявкнут, что в годы войны народ землю жрал, а вы (в смысле – мы) с жиру беситесь, хорошо жить хотите. Надо тогда эту рекламу про «достойны самого лучшего» запретить. Надо или-или: или делать жизнь людей достойной, или убрать эти пустые лозунги, заменить их на другие, что, дескать, вы ничего не достойны, быдло, сидите в дерьме и не рыпайтесь. И было бы всё понятно, а так путаница возникает, потому что людям неясно, куда мы попали. С нами это происходит или не с нами? Мы это или не мы? Может, мы в какой-то другой стране живём и чего-то не понимаем? Чёрт его знает. Но получается так, что мы стране не нужны.

– Как же так не нужны? – то ли испугалась, то ли возмутилась Маринка. – А кто работать будет? Власть наоборот хочет, чтобы рождаемость повысилась, чтобы нас больше стало.

– Ничего они этого не хотят, – встрял дед Рожнов. – Очередной рекламный лозунг. Ну, нарожаешь ты детей, и куда с ними пойдёшь? Как на свою зарплату библиотекаря растить будешь? Сейчас в Госдуме гадают, а не добавить ли бабам сто рублей к пособиям, как будто это какую-то погоду сделает. Запихают в аварийный барак десять семей и хвалятся: «Мы вам жильё дали, а вы нашу заботу не цените». Выдадут людям их же собственные деньги за прошлую пятилетку, которые за это время обесценились до копеек, и себя кулаком в грудь стучат: «Да вы бы без нас сдохли!». А людям и так уже жить не хочется. Такого нет уже и в Африке, чтобы политик с холёной харей пообещал обворованным гражданам отдать их же деньги или имущество в обмен на новый срок правления. Его или в тюрьму упекут, или в психушку, но к власти на пушечный выстрел не допустят. Кому такой придурок нужен? Чего хорошего от него можно ожидать? В России разворовали лучшие предприятия, а теперь, кто разворовывал и через это стал состоятельным господином, приволок из-за бугра инвесторов и с ними ленточки перерезает. Вот работа кипит! – дед Рожнов показал фотографию в районной газете, где пять здоровенных чиновников резво кромсают ленточку на открытии какого-то финно-германо-французского предприятия. – Вот, готовая бригада механизаторов. Им бы в совхозе на скотном дворе работать или на заводе у станков стоять, животы себе сгонять, а они, вишь, вцепились в ленточку. Каждому по клочку на память… И ведь народ прекрасно знает и помнит, что эти же хари в воровские девяностые этот завод развалили, разворовали, а теперь с такой помпой якобы восстанавливают. Грабили-грабили своих же соотечественников, а теперь прослабило хоть что-то вернуть, а то уже деньги складывать некуда: куда их ни сунут, а они оттуда на них уже вываливаются килограммами. Я у тебя кошелёк украду, а потом «соблаговолю» вернуть, но ни как-нибудь, а в торжественной обстановке, под звуки оркестра и с разрезанием ленточки, чтобы обязательно гимны пропели, какой я хороший, что согласился сам отдать, что мне не принадлежит. И в наше время это стало обычным делом, а так быть не должно. Они сами прекрасно знают, что народ помнит, как они его грабили, но делают вид, что всё путём. А зачем совершать ненужные действия: полностью разбирать и перестраивать огромный дом для починки одного протекающего водопроводного крана? Это уже всё не наше, а иностранцам принадлежит. Так и танцуем глупый танец «шаг вперёд – два назад».

– Как это?

– А так. Весь мир движется вперёд, а мы вперёд шагнём, но перед этим обязательно два шага назад делаем. В советское время ценой немыслимых усилий отстроили лучшую в мире промышленность, совершили невозможный для других народов рывок вперёд, а потом… успешно разнесли всё в щепки – отскочили назад на два больших прыжка. Теперь какое-нибудь квёлое предприятьице возродят за бешеные деньги, а оно всё одно и в подмётки не годится тем, что полвека тому назад были. И радуются чего-то, когда плакать надо. Разумные страны медленно, но неуклонно вперёд двигаются, а мы дёргаемся: шаг вперёд – два назад, шаг вперёд – два назад. Надоел этот танец до невозможности! Силы на него уходят колоссальные, а в результате мы назад движемся, а не вперёд. И самое убийственное, что мы помним, как раньше целые города выстраивали, степи в плодородные поля превращали. А теперь сил хватает только ленточки перерезать. Никого это не восхищает, а от нас требуют восхищения. Это как пилота сверхзвуковой авиации пересаживать на самодельный кукурузник. И вся беда, что никто не понимает, ради чего это. Уж ладно бы, ради какой разумной цели, а то противно осознавать, что это ради каких-то проституток, которых наша Степанида «большими и избранными» людьми считает. Завод развалить и разворовать можно за несколько дней, а на восстановление уходят годы, жизни целых поколений. Один «великий» разваливал, теперь другой «великий» восстанавливает. И всё с умными харями делается, как и положено «великим». Для чего разваливать, чтобы теперь восстанавливать, что было раньше и лучшего качества – «великие» политики всякому быдлу вроде нас объяснять не обязаны. Подобные объяснения плохо сочетаются с их величием и вредят имиджу и рейтингу.

– Но почему же нельзя, чтобы власть по-хорошему была нужна людям? – совсем расстроилась Маринка. – Без этих тисков и прочих инструментов Инквизиции? Октавиан Август говорил про Рим: «Я получил город деревянным, а оставлю его каменным». И ведь оставил же. Царственно и красиво. Почему у нас никто так не может?

– Почему же не может? – лукаво улыбнулся Василий Филиппович. – Наш бывший градоначальник Арнольд Тимофеевич – золотой души человек. Ещё в середине девяностых объявил «войну хижинам и мир дворцам». Наобещал, что все деревянные здания в городе снесёт, а на их месте каменные хоромы поставит. И ладно бы какие-то бараки дырявые расселил, а потом снёс их, так нет же. Замахнулся на деревянные дома по Земской улице. Помнишь, какие там красивые дома стояли: двухэтажные, с ажурной резьбой на наличниках и по фронтонам? Их в каком-то году даже на районный календарь специально фотографировали, даже учёные приезжали, изучали их в качестве образца деревянного зодчества. А летом как около них красиво было, м-м!.. Жильцы домов каждый год наличники разбирали, белили и снова навешивали. А когда там от жильцов одни старики остались, их распихали кого куда, а все постройки на Земской снесли. Мэр после этого укатил куда-то, получил повышение в Райцентр, а затем и в Петербург. Какой-то художник приехал и даже плакал, утончённая душа: как же, говорит, у кого-то рука поднялась на такую красоту. Он их живописал летом, и тут собрался осенью их запечатлеть на холсте, а приехал, когда руины остались. Вандалами нас обозвал, что никто не заступился за красоту-то. Я ему говорю, что сейчас человека убивать будут, а никто не вступится… И ведь так ничего нового на их месте не построили. Мало сказать, что не построили, а до сих пор не могут машину найти, чтобы строительный мусор вывезти. Свалка, да и только. А новый мэр знай отговорками отбивается про тяготы жизни в странах Африки и Азии.

– Неужели мы в самом деле такие ненормальные, что ничего разумно сделать не можем? Ведь был бы очень красивый рекламный ход для градоначальника: построил город-сад и скромно ушёл в тень.

– Где нынче взять таких? – засмеялся бывший завхоз. – Хороших хозяев да начальников надо воспитывать, это опять сколько веков пройдёт. А нынешние вообще тень не переносят, что цветы на окошке. Им как раз надо проорать все свои деяния на сто лет вперёд, поэтому у них всё так громко и бестолково. Я тебе больше скажу: мне даже нравится, когда наши власти ничего не делают. Мне всегда страшно, когда они чего-то затевают, что вот-де «мы сейчас выйдем размяться, дабы чего-нибудь для народу энтого сделать, будь он неладен». Потому что при этом они обязательно кому-то угол дома снесут, а то и весь дом – иначе не умеют. Как стройку затеют, так непременно на месте чьих-то уже существующих домов. Как решат какие льготы выдать, так ценой многодневных страданий в очереди, что уже и не рад этим копеечным льготам будешь. Это как за мухой с веслом гоняться: муху не убьёшь, но окружающих людей покалечишь. Зато будет надёжное оправдание, что эт

убрать рекламу



о сделано якобы ради благого дела.

– Я не хочу ждать века! Человек столько не живёт, чтобы веками чего-то ждать. Я хочу, чтобы у нас сейчас разумная власть появилась.

– Нет у нас никакой власти, – заявил дед Рожнов. – Забудьте вы это слово! Что такое власть? Это на самом деле очень просто. Приехал человек в какой-нибудь город или даже страну, идёт и видит чистые улицы, красивые дома, жизнерадостных и ухоженных граждан. То есть он видит, что в этом городе и стране есть власть. Не великие вожди и отцы народов тут сидят, а имеет место быть просто нормальная власть, какой она и должна быть. Власть – это профессия. Например, придёшь в пекарню, увидишь там румяные булочки и хлебцы на чистых полках и сразу поймёшь, что тут работает настоящий пекарь. И он не нуждается, чтобы ему за каждую партию хлеба памятник ставили, чтобы ему гимны пели, что он муку не разворовал, хотя и мог бы. А если там всё разворовано, на грязных противнях вместо хлеба лежат горелые сухари, по закопчённым стенам тараканы стаями снуют, а вместо пекаря сидит чувырло, которое занимается только словоблудием и при этом недоумевает, что никто его великим не считает, то ясно, что это кто угодно, но не пекарь, владеющий своей профессией. В наш город завернёт какой-нибудь гость, увидит бездорожье, пьяное и безработное население, рыскающее по округе в поиске смутного счастья, обшарпанные дома с протекающей канализацией. Какой он вывод сделает? Он поймёт, что нет тут никакой власти. Ему выйдут навстречу холёные господа из Мэрии, но он всё равно не поверит, что власть в городе есть, а эти лоснящиеся лица имеют к ней какое-то отношение. Ему от такого контраста город покажется ещё безобразнее, ещё мертвее.

– Где ты такие премудрости про власть вычитал? – поинтересовался Василий Филиппович.

– Сам допёр. Устройство власти специально усложняют, чтобы от людей отмахиваться: «Да что бы вы понимали!». На деле всё очень просто. Что такое власть и люди, ею обладающие? Это не спесь за большую зарплату и липовые проценты в отчётах для вышестоящего начальства. Власть существует, чтобы обеспечивать жизнеспособность организации: рабочего коллектива, города, региона, целой страны. Власть не должна заигрывать, но не должна и давить. Она не скажет: «А давайте никто не будет работать, ведь безделье – это такое счастье». Она знает, что счастье – это когда у людей есть работа, занятость. Только тогда люди защищены от деградации и голода, а без работы они быстро разлагаются и утрачивают чувство собственного достоинства. У нас всё с ног на голову поставлено, поэтому рабочий человек голодает, а бездельник кремовыми тортами кидается. Если человек много и напряжённо работает, но при этом уровень его жизни низок, он может смело требовать смены руководства, потому что это не руководство, а жирующие бездельники, которые не производят свой продукт – разумное управление. Ещё при этом требуют обеспечивать их средствами существования. Они поглощают повышение уровня жизни всего общества, не давая ничего взамен. Есть власть, которая дерёт три шкуры. Но есть и такая власть, которая считает, что добьётся расположения у подданных, не проявляя требовательности к ним. А на самом деле это – безразличие к людям. С другой стороны, такую власть из подчинённых никто в грош не ставит. Люди уважают компетентных и справедливых руководителей. Они уважают такое руководство, которое требует выполнения работы каждым участником группы, и само выполняет свою работу. Беда в том, что люди постоянно придумывают разные теории и проводят эксперименты, где власть уже просто номинально числится на своей должности. Она вроде бы есть, но толку от неё – ноль. И такая власть не только сама идёт ко дну, но и тянет за собой свою организацию. Власть – это работа, а в нашем обществе власть превратилась в какой-то праздный класс, как в самых отсталых странах. Вот Равенне две тысячи лет, а как выглядит! – показал дед Рожнов фото в альбоме «Города мира». – Тут и гадать не надо: есть там власть или нет её. Сказка, а не город… Две тысячи лет, а как современно и комфортабельно выглядит. Наш город, получается, ещё младенец по сравнению с ним, а выглядит как дряхлый старик.

– Да, – кивнула Маринка. – У нас редкий город имеет тысячу лет за плечами, а Лондону – две тысячи лет, Риму – почти три тысячи, Париж вообще неизвестно, когда появился. Известно только, что с третьего века нашей эры он сменил имя Лютеция на своё нынешнее название… Но это как раз говорит, что мы пока молоды, история наша молода. У нас всё ещё впереди. Это сейчас мы впали в подростковую депрессию.

– И когда она пройдёт? Через тысячу лет? Или через две? Опять надо ждать да так ничего не дождёшься… Вот на гербе Софии написано: «Растёт, но не стареет». А мы и не растём, и не развиваемся, а только дряхлеем, как подросток, который так и не успел вырасти, а одряхлел и умер раньше времени от нездорового образа жизни. Да, нация тоже имеет свою юность, зрелость и старость, как и каждый человек. Но ещё говорят, что у счастливых народов нет истории. Про историю Швейцарии, к примеру, что можно сказать? Пару строк можно написать: жили нормально, живут хорошо и собираются жить ещё лучше, чего и всем желают. А у нас одни «выдающиеся события»: то войны, то революции, то репрессии, то реабилитации, то реформы. Там столько-то миллионов погибших, тут столько-то тысяч раненных. То утонет кто-то, то взорвётся, то ещё какую мучительную казнь для народа придумают. А потом травят душу народу через СМИ: дескать, там люди гибнут, а вы ещё живы, ну, живите пока и благодарите за это вождей-мизантропов. Жизнь всего мира тем временем вошла в нормальную колею, и им эти «подвиги» на хрен не нужны. В Германии десятиградусные морозы были объявлены чрезвычайной ситуацией – вот как у них о народе радеют, что даже лёгкий морозец объявляют ЧеПэ государственного масштаба. А у нас в Якутии и при минус пятидесяти не топят и доказывают, что это какие-то форс-мажорные обстоятельства виноваты. То есть как бы намекают, что это ещё не самое страшное, что мы с вами можем сделать. И вот так живёт богатейший край, где есть алмазы, золото, уголь, газ, лес. Куда эти богатства идут и на что? Население всей Сибири за счёт этих богатств должно жить на самом высоком уровне, какой только возможен, а на деле у них который год не могут наладить просто нормальное отопление зимой. Не супер-пупер, а просто нормальное . Зимой! Когда в Сибири морозы, которые теперь стали чего-то аномальными и неожиданными. У нас электричество гаснет при любом чихе. Тут вырубили на два дня, звоню в аварийную, отвечают: а вы посмотрите, какая на улице непогода! Где непогода-то? У нас ветер постоянно дует: рядом же Балтика как-никак. Ветер сильнее пяти метров в секунду дунет, и уже всё отключается: и радио, и свет, и всё прочее. То отмокло у них всё, то наоборот отсохло, то на ветер вину спихивают. Всему объяснение найдут, лишь бы ничего не делать на своём рабочем месте – прям, как власти, «каков поп, таков и приход», блин! Хорошо, что мало гроз, а то молния сверкнёт, тоже всё отключают сразу на несколько часов. Если не дней.

– А меня наоборот в ЖЭКе отшили, когда в дожди крыша на нашем доме потекла, – поделился Василий Филиппович. – «Да где дождь-то? Подумаешь, капнуло пару раз, а они уже в панику впадают», и так далее в том же духе. Зимой при морозе в двадцать градусов отопление отключили и опять доказывают: «Да это не мороз, не смешите нас! Не видели вы настоящих морозов! Вы ещё не знаете, как пингвины в Антарктиде мёрзнут, и то никуда не жалуются на погоду. И вообще, мы не виноваты, что вас кровь не греет». Я не на погоду жалуюсь, а не отключение отопления, но разве таким объяснишь? Они по любому докажут, что это не они дурака валяют вместо выполнения своей работы, а мы зажрались и обнаглели. Бабы с Фанерного пожаловались, что при метелях в швы снег наметает, холодрыга такая в квартирах, что продукты можно без холодильника хранить, а им…

– Наверняка посоветовали мужика на ночь найти, чтобы согревал, – захохотал Рожнов. – Это песня известная. Начальство только иномарки меняет, а наладить нормальное отопление или линию электропередачи не может никто. Или намеренно не хотят, а заставить их работу выполнять некому. Под Петербургом как в глухой сибирской деревне семнадцатого века живём! То света нет, то воды, то отопление посреди морозов отключают, то всё вместе это происходит, а начальство на погоду вину спихивает. У американцев даже после тайфунов и ураганов люди при электричестве остаются, а у нас лёгкий ветерок набежит, и всё вырубается, словно конец света пришёл. А как свет дадут, покажут сильный снегопад во Франции: мол, всё парализовано из-за форс-мажорных обстоятельств, но они не ропщут. Или наводнение в Европе покажут, катаклизм, которого никто не ожидал, но к нему готовы, как ни странно. У них и снегопад разгребут, и последствия наводнения восстановят, а у нас и без снегопада с наводнением всё парализовано. Каждый год вся страна с ужасом ждёт зимы, когда начинают лопаться трубы, целые города остаются один на один со стихией, а власть только руками разводит: «А чего вы жалуетесь? Это же форс-мажорные обстоятельства, и мы здесь ни при чём». Они, видишь ли, не знали, не гадали, что зимой в России морозы бывают. Они думали, что зимой тут у нас розы цветут. А весной для них всегда полной неожиданностью паводки являются. У них на каждом шагу неожиданность, они ни к чему не готовы. А всё почему? А потому что на лицо полнейшее безвластие. Власть – это не надменная рожа из окна дорогой иномарки с мигалками, а хозяин. Не в смысле самодура какого-нибудь, который мыслит по схеме «чего хочу, то наворочу», а как хозяин в доме. Придёшь в иной дом, сядешь на стул, а стул под тобой сломается. На окнах вместо штор газеты замызганные, на полу огрызки да ошмётки валяются, воняет чёрт-те чем. То есть нет тут ни хозяина, ни хозяйки. Хозяин и хозяйка вместо того, чтобы порядок в своём доме навести, спорят друг с другом, кто из них должен заниматься починкой стульев. Хозяйка настаивает, что это хозяи

убрать рекламу



н обязан стулья чинить, а он ей в ответ доказывает, что не царское это дело, а её прямая бабья обязанность. И на государственном уровне чего случится, а ведомства начинают свои шкуры спасать, отфутболивать проблему кому-то другому. Они к своим полномочиям относятся не как к работе, а как к хождению по канату: им бы только удержаться на этом канате власти. Они нам демонстрируют чудеса эквилибристики, а мы, дураки, ждём, когда они решат проблему бездорожья в великой державе третьего тысячелетия. Они хвалятся: «Смотрите, какие мы ловкие, опять на новый срок переизбраны, хотя ни черта не делали. Нас конкуренты спихивали, а мы не свалились. Где вы ещё таких ловкачей сыщите? Ох, и повезло же вам, что такая находчивая власть досталась». А мы ждём, когда они решат проблему электрификации всей страны. Ну, не всей, а хотя бы европейской её части. Вот и вся наша власть.

– Вы так рассуждаете, словно бы хозяин, правитель – это кошка породистая, – вступила в разговор Маргарита Григорьевна. – Есть породы кошек, которые с рождения на унитаз сами ходят, без обучения. Врождённое у них это. А другие гадят, где придётся, пока не приучат к месту в туалете. Сейчас ныть полюбили, что в России настоящих мужиков истребили, а осталось непонятно что. Сами мужики и ноют на эту тему, лишь бы баба не заставила мусор выносить. Раньше, мол, культурные все были, а теперь гадят мимо унитаза или прямо на улице испражняются. Так можно научиться мужиком быть, иные бабы эту науку освоили. Я тоже когда-то не умела землю пахать, картошку сажать, обед варить, детей растить, но ведь научилась же. А если баба может научиться быть хорошей хозяйкой, то мужик тем паче сможет научиться быть настоящим хозяином.

– Где этому научиться можно?

– Так уж знамо не по журналам с голыми девками. Книги какие-то должны быть. Я в Райцентре в книжном магазине купила «Энциклопедию русского крестьянина». Там всё подробно расписано: как дом построить, как сад вырастить, как за коровой ухаживать, как лошадей разводить – про всё, чем раньше мужики в деревнях занимались. Все наши бабы себе такую книгу купили. Даже дочка Авторитета: она же теперь, говорят, коневодством увлекается.

– А мужики?

– Не знаю. Не видела.

– Вот то-то и оно, что нынче только бабам это интересно, как стать настоящим хозяином, – засмеялся дед Рожнов. – А мужиков попробуй, расшевели, когда они с утра уже лыка не вяжут. Я-то свой век почти отжил, а молодые парни сейчас не знаю, к чему стремится. Винят баб, что те не могут создать им весёлую и комфортную жизнь, так что кроме пьянки ничего, бедолагам, не остаётся. Наивные бабы в свою очередь сами чего-то ждут от них. Иные так до пенсии и ждут.

– Нет, что ни говорите, – сказала Маргарита Григорьевна, – но где мужики настоящие в семьях есть, там и самая бесчеловечная государственная политика не страшна. В таких семьях женщина и голову не забивает, кто там президентом стал, да кого в депутаты выбрали. Зачем они ей? Муж или отец заработает, обеспечит, оградит от ужасов жизни. Она не о том думает, что новый кабинет министров страну ещё больше разворует, чем прежний. Она думает, куда семья в следующем году отдыхать поедет, какие семена цветов купить для сада и не заказать ли через Интернет детям цифровое пианино. Нам доказывают, что такие семьи живут ограниченными интересами, а они даже на это чихать хотели, что там о них говорят. Они просто живут, и живут сегодня, а не на будущее надуются: вот придёт к власти честный человек, установит нормальные зарплаты, и мы наконец-таки купим себе новую электроплитку. Нас успокаивают, что такие дамы пребывают в косности и праздности, а вам, мол, несказанно повезло: о политике можете разглагольствовать и спорить о выборах! А чего о ней разглагольствовать-то, что за радость? Это о светских львицах интересно послушать, а политика – это работа, и о ней говорить всё одно, что о работе сепаратора оды слагать или сплетни сводить. Думать о красоте своего дома – это косность и узость интересов? А жить в нужде под трепотню о неработающей власти и двадцать лет копить на стиральную машину – это от непомерной духовности, так что ли? Вот у нашего Феликса жена – как из другого измерения женщина. Ей говоришь, что выбрали депутата, который обещал наладить работу городского транспорта, а на деле ничего и не выполнил, потому что такой же сволочью и вором оказался, как и все его предшественники. А она и не понимает, кто такой депутат и с чем его едят. Ей эти депутаты даром не нужны со своим враньём о запуске хотя бы одного автобуса. Её Феликс, куда хошь, отвезёт и привезёт. Цены повысятся – Феликс ещё больше заработает. Морозы ударят – Феликс в Крыму домик снимет на зиму для всей семьи. Она и не задумывается, какие там цены, ей это не к чему. С таким мужиком ни кризис не страшен, ни смена политического курса, ни аномальные снегопады. Держит мастерскую росписи по дереву, хотя она особого дохода и не приносит. Но она так, для себя держит, для собственного удовольствия, чтобы скучно не было. Выручит какие-нибудь деньги себе, как говорят, «на шпильки». Теперь говорят, что настоящая женщина так и должна работать, на эти самые «шпильки», а не как у нас бабы на трёх мужских работах вкалывают, чтобы всю семью прокормить, включая мужа, и получают копейки.

– То есть получается, что все эти рвущие жилы бабы – не настоящие женщины?

– Получается, что так. А какие мы женщины? Тягловый скот. Мы только огрубели и опошлились от такой жизни, от болтовни о политике. А зачем это нормальной женщине, зачем ей рвать свои нежные жилы? Ради того, чтобы пьяницу и трепло какое-нибудь замужем за собой удержать? Ужас, как тошно осознавать, что мы вынуждены со страхом следить, что ещё политики отмочат, чтобы народу хуже сделалось, и постоянно прокручивать в голове варианты, как на тебе скажется то или иное повышение цен, издание того или иного бессмысленного закона. Но где в семье есть мужик настоящий – там на такие глупости даже внимания не обращают. У Феликса жена даже не знает, кто такой Явлинский, да Гайдар – их деятельность на её жизни никак не сказывается. Это мы о них постоянно думаем, словно родня какая наша, молимся, чтобы они ещё чего-нибудь не учудили. На ферму пришла, а там бабы листовки кандидатов во власть тасуют как колоду – кого выбрать? Как узнать, что человек порядочный окажется, когда у всех морды с похотливой усмешкой, в глазёнках одна мысль, что бы такого ещё стащить? И к гадалке не ходи, чтоб узнать, какую «политику» они разведут. У кого нормальные мужики в семьях есть, никогда не додумаются такой хренью заниматься. Не супермены какие-нибудь сраные, а просто нормальные  мужики. И вот просто нормальный мужик стал редкостью, на всех не хватает. Так что иным бабам приходится учиться, чтоб им стать.

– Я тоже давно заметила, что с такими женщинами нам и говорить-то не о чем, – согласилась Марина.

– Точнее, им с нами. Мне позвонили из Райцентра, там детскую библиотеку закрыли и распределили книги по другим библиотекам, нашей тоже кое-чего перепало. Надо ехать, забирать, пока другие не прикарманили. А у меня денег кот наплакал. Если куплю билет на электричку, потом два дня жрать будет решительно нечего. Решила ехать без билета, меня высадили на следующей же станции.

– Чего ж не бегала от контролёров?

– Я бы бегала, но их целый десант! Толпой ходят, вылавливают и вышвыривают, как щенят. На бугая здоровенного не заведутся, а на дуру типа меня – с радостью, аж в лице от счастья меняются, что наконец-то довелось хоть на ком-то душу отвести. И потом, я же не студентка и не бомжиха, чтобы по вагонам «зайцем» скакать без билета. Стыдно ужасно!

– Экие комплексы! У нас вон страну разворовали, народ раздели до трусов, и никому не стыдно.

– И не говорите, проклятое советское воспитание на базе русской классики сказывается.

– Ха-ха-ха!

– Но это ещё нечего. Я на станции, где меня высадили, час ждала следующую электричку, села в неё, меня через три станции опять высадили на глухом перроне, где ни вокзала нет, ни туалета, ни населения, и не каждый поезд ещё останавливается. Три часа там торчала на холоде и под дождём! Стою и реву в голос, благо, что вокруг никого: я – взрослый человек, и у меня нет денег. Мне скоро тридцать лет, а я не имею возможности купить билет до Райцентра. Не на Мальдивы, а до родного Райцентра! Это так ужасно, быть без денег, зависеть от них, зависеть от какой-то сволочи, которая повысит тарифы на проезд, и ей плевать, что у тебя до получки только двадцать рублей осталось… Как на автопилоте добралась до библиотеки, которую закрывают, чтобы на её месте офис какой-то фирмы по обдуриванию населения открыть, набрала целый баул книг. И иду к вокзалу. Иду и не знаю, как я назад доеду, да ещё с грузом? Уже темнеет, а ну как вышвырнут на безжизненной станции! В самом настоящем шоке захожу на вокзал, а там все поезда отменены. Народ в панике, ругань, давка, драки. А я в каком-то ступоре выхожу и не знаю, как дальше быть. Прямо хоть под поезд прыгай, да не ходят они. Дошла до автобусной остановки, может водителю паспорт в залог отдать, расписку написать, что отдам деньги за проезд позже. Но там настоящий штурм! Автобус на абордаж берут, она ж из стороны в сторону раскачивается – куда мне с книгами? Вся в соплях, подбородок трясётся и вдруг – явление Христа народу. Жена нашего Авторитета откуда-то выплывает: «Марина, что это с тобой?». Я ей объясняю про отмену электричек, про тарифы на билеты, про то, как три часа под дождём… и чувствую в какой-то момент: а ведь она меня не понимает. Она, должно быть, видит перед собой некую инопланетянку, которая зачем-то три часа мокла под дождём, а теперь лопочет что-то очень странное о каких-то ещё более странных тарифах и ценах, электричках и контролёрах. Она мне только и сказала: «Зачем же ты так  себя изводишь?».

– Ха-ха-ха! Ой, умора ты, Марина!

– Нет, она в самом деле в каком-то совершенно ином измерении живёт, нежели мы все. Она мне говорит: «А я вчера была на спектакле в БДТ и виде

убрать рекламу



ла самого  Кирилла Лаврова, представляешь? А сейчас ездила на выставку цветов – как же там красиво!». И я в свою очередь не понимаю, как где-то может быть красиво, когда я продрогла и промокла на дожде, и вообще какая выставка или БДТ, если до Райцентра уже не доехать? Вокруг толпы людей обезумели от нищеты, от невыносимых условий существования, от того, что им хочется есть, спать, домой, а – НИКАК! И посреди этого гвалта – такой умиротворённый и нормальный человек, который ещё не утратил способность видеть прелесть театра и красоту цветов. Словно с другой планеты! Что ей за дело до нашей сволочной политики, до расписания автобусов и отмены электричек? Она от них не зависит. В пригородах нет работы – власть людям говорит: «Это ваши  проблемы и решайте их САМИ». Хорошо, не впервой – люди начинают решать сами, люди едут в другие города в поиске работы. Но тут новая препона: руководство железной дороги отменяет все пригородные поезда. И говорит: САМИ как хотите, так и добирайтесь, куда вам  надо. Прямо хоть по старинке лошадь в телегу впрягай и езжай! Некоторые сволочи тут же начинают откровенный шантаж: «Проголосуйте за меня на выборах, и я выхлопочу ВАМ нормальное движение поездов». А до выборов как жить? Да и сколько этих бездельников выбрали, а они ничего не сделали. И вот мы очень зависим от этого самодурства, от откровенного вредительства, от шантажа, а она – нет. Ей и дела нет, что все поезда отменены, что на них цены, как на самолёт. Ей не надо заискивать и ходить на цыпочках перед какими-то чиновниками, которые могут ещё и обидеться, что кто-то не слишком старательно перед ними прогибается, и вообще взашей всех просителей вытолкать. Она даже от пробок на федеральной автотрассе не зависит: её машине гаишники без слов «зелёный свет» дают.

– Как же, – возразил Василий Филиппович. – От паводка она зависит. Река разольётся по весне, дорогу зальёт, глубина больше метра, автомобилю уже не проехать. Жизнь в той части города, которая осталась за линией воды, замирает, если вообще не умирает. Хлеб не возят, самим через воду не переправиться, да что там живым – покойники до спада воды в домах лежат! Слов нет, как паршиво становится в такой период, а что делать? И вода не стоячая, а потоком размывает землю по краям, так что не подступишься, на простой лодочке или самодельной моторке не переплывёшь, тут хороший катер нужен, а у многих ли он есть, хороший-то? Я к тому, что и очень влиятельные люди могут зависеть от разных нехороших обстоятельств, и жена Авторитета в паводок тоже никуда не поедет.

– Авторитет вертолёт наймёт, если что, – нашёлся дед Рожнов. – Поговаривают, что в его распоряжении целый полигон имеется где-то тут в лесу, ещё со времён Советской Армии остался.

– А если ураган, нелётная погода? – не сдавался Василий Филиппович.

– Ну, разве что ураган, – согласился Рожнов.

– Да о чём вы говорите! – Марина даже ногой под столом топнула. – Одно дело, когда люди зависят от урагана и шторма – от неба не жаль любую казнь принять. Но целые города зависят от какого-то кабинетного бездельника, который не умеет и даже сознательно не желает работой заниматься, возомнив себя божком. Вот каждую весну заливает дорогу под железнодорожным мостом, и жизнь в том районе за неимением других путей к отступлению как обрубают: не дойти, не доплыть, не доехать. Есть дорога через железнодорожный переезд, но он то и дело закрыт, потому что очень оживлённая ветка проходит. Дорогу под мостом надо поднять, сделать насыпь, чтоб не заливало, что городу обещают ещё со времён.

– Как же, помним эти обещания лучшей доли, хе-хе…

– Так вы уловите разницу: зависеть от нелётной погоды или от вредительской политики и ленивой власти. Весна какая холодная была, а они взяли и… опечатали городскую котельную. Самое нужное, что можно было сделать! Дескать, за долги обрубаем вам и отопление, и горячую воду, исчерпали вы наше царское терпение. Население исправно платит и за газ, и за отопление, и за электроэнергию, они эти деньги куда-то разбазаривают, в результате являются судебные приставы и высочайшим решением оставляют несколько тысяч человек мёрзнуть в квартирах. Кто-то кому-то не дал «на лапу», невольно в условиях холодрыги начинаешь выяснять и узнаёшь, что город якобы должен котельной целый миллион! Откуда, как? – и концов не найти. Сколько лет в квитанции идёт пункт «капитальный ремонт» – где он? В подъездах развесили объявления, что наши дома будут капитально ремонтировать только в тридцать седьмом году, когда их уже сносить пора, если они вообще до тех лет достоят, сами не развалятся! Но куда деньги идут? Как на почту ни зайдёшь, весь город в очереди стоит, все платят. Пенсии, пособия, переводы получают и тут же идут их отдавать с соседнее окошко за свет, газ, телефон и прочие бытовые удобства. Коммунальные платежи в нашей стране – это финансовая пирамида в чистом виде. Люди платят, но сидят в холоде, потому что у этих ворюг опять миллион-другой куда-то затерялся. Не в тот карман положили. Мало того, что истребляют людей такой политикой, но ещё доказывают, что им спасибо должны сказать и в ножки поклониться, что не лютой зимой без тепла оставили. Хотя мы и это проходили.

– Настоящий фашизм, рэкет, – согласилась Маргарита. – В районе бандиты одного предпринимателя точно так же в холодильнике на продуктовом складе сутки держали, после чего он им вообще всё отдал, включая молодую жену и юную дочь от первого брака, а через несколько дней умер от целого букета болезней на почве переохлаждения. И власти используют точно такую же тактику в отношении населения.

– Но за что? Если согласится с бандитской философией «дери шкуру с того, у кого она отросла», что драть с тех, кто на один МРОТ живёт? То есть они даже дельцы никакие, не умеют искать и разрабатывать новые источники дохода, разорив предыдущие. Бабкам каким-то обворованным доказывают, что те, стервы, им ещё миллион сверху должны. Эти бабки честно отработали по полвека на заводах и фабриках, у страны ни лоскутка продукции не украли, а власть этой страны теперь им так нагло в лицо плюёт. Мне смешно, когда наши министры вылезают из своего гламура и серьёзно обещают бороться с преступностью на фоне подобных акций, которые проводятся на «совершенно законных основаниях». И мы зависим от этих «законных оснований». Домой приходишь, в три одеяла заворачиваешься и сидишь – это нормально? Цивилизованный человек в своём доме наслаждается комфортом и уютом, а мы как дикие звери в норах сидим в темноте и мёрзнем. Обогревательные приборы не включить, потому что электричество тут же вырубается. И власти вроде как подзадоривают: дескать, радуйтесь, что ещё из нор вас не вытряхнули, как скучающие аристократы истощённых за зиму лис вытравливают на охоте. Им и так есть, что жрать, но они решили дичь погонять. Зачем? А скучно им! Разве весь мир вокруг не для того существует, чтобы их развлекать? Жаловаться некуда, приезжал какой-то розовощёкий барин и весело так: «Ну чего вы драматизируете по пустякам, в соседнем посёлке водопровод полностью ликвидировали, и ничего, народ не ропщет». Я была в соседнем посёлке, там население сократилось в сто раз, кто остался – спились на корню, за последние десять лет не родилось ни одного здорового ребёнка, потому что рожают от безнадёжной алкашни. Люди деградировали, им в самом деле уже ничего не нужно кроме спирта, чтобы не замёрзнуть в своих холодных норах. Им даже вода не нужна. И власть их в пример ставит, потому что для них желательно, чтобы всё население таким стало. Они это даже не скрывают! Они всё для того и делают, чтобы люди опускались и спивались. В автобусе едешь, и там ужас как воняет от людей, потому что люди неделями не моются. Каково это мыться в квартире, если градусник показывает пять градусов тепла? Говорят, в концлагерях немцы такие опыты проводили, лишали человека возможности поддерживать элементарную гигиену и наблюдали, когда он загнётся от антисанитарии.

– В Жилконторе сказали, что мы сами ничего не хотим, воду можно с колодцев натаскать.

– Где у нас колодцы в жилых кварталах? Ты представляешь себе колодец посреди многоэтажных домов? Колодцы есть только в частном секторе за два-три километра. Люди приезжают в десять вечера с работы, а в пять утра надо опять ехать, у них нет сил натаскать воды, нагреть её, вымыться в холоде и темноте, когда электричество отключают. В средневековой Европе бушевали страшные эпидемии, которые выкашивали целые города из-за того, что не было бань, даже аристократы мылись раз в год. Но тогда городские власти стали задумываться, как решить проблему водоснабжения и канализации, как создать бани, больницы, провести водопровод к домам. И это в Средние века! А у нас в третьем тысячелетии власти ломают голову, как это всё уничтожить и ликвидировать. Называют себя демократами и при этом закрывают котельные и бани, школы и больницы. Какие они демократы – дикари, феодалы, самодуры! Люди едут целыми семьями в другой город к родственникам, чтобы элементарно помыться – это же ужасно! Где ещё такое есть? Даже на Ближнем Востоке и в Азии такого нет: там в жаре педикулёз мигом до размеров новой чумы разрастётся. Повсюду стиральные машины рекламируют, а в наших условиях они работать не будут, потому что даже днём вода идёт еле-еле. Машина не набирает воду при таком напоре, и люди жалеют, что купили её в своё время, зря потратили деньги, влезли в долги. Разговоры только о том, что где-то за бывшим книжным магазином торчит какая-то труба, и из неё постоянно льётся вода, можно набрать про запас. Пить её нельзя, но хотя бы для туалета и мытья полов сгодится. Люди бегут туда с вёдрами, люди стоят в очереди за этой ржавой водой. Кто-то её отстаивает, кто-то через песок фильтрует.

– Ну и что? – пожал плечами Василий Филиппович.

– В войну тоже в очереди и за водой стояли, и за хлебом. На расстрел и то очередь была, говорят! Расстреливать надо было столько, что стрелков не хватало, ха-ха!

– Но сейчас не война.

– Как знать, как зн

убрать рекламу



ать…

– Тогда что это за война? Пусть власть объявит эту войну по радио во всеуслышание: дескать, хотим вас истребить, чтобы осталось только небольшое поголовье скота, необходимое для того, чтобы лес валить и грузить его для отправки в Европу, а остальные чем раньше сдохнут, тем для них же лучше. Это же просто не по-мужски, в конце концов: бояться объявить войну своему врагу! У власти преимущественно мужики сидят, пусть хотя бы раз мужской поступок совершат, а то они как вертлявые бабы, которые изменяют на каждом углу тому, за чей счёт живут, и тут же в любви клянутся, кого предают каждым движением своего вертлявого хвоста. Ничего не поймёшь в этой стране! В реальной жизни видишь, как рядовые граждане всё больше становятся похожими на бомжей, а СМИ доказывают, что мы в великой державе живём, где наши соотечественники яхты и спортивные команды покупают. Может, это не наша страна, а какая-то другая? Тогда зачем нам их ежесекундные радости передают в качестве новостей всея Руси?

– Не смотри. Чего себя растравливать-то понапрасну? Всё равно мы ничего не сможем изменить.

– Да я знаю. Я к тому, что где-то есть по-настоящему свободные люди, которые от этого дурдома не зависят. Которые могут себе позволить не об отключении тепла в квартирах и грозящем паводке лихорадочно галдеть, а обсудить за чашечкой кофе в комфортном доме под потрескивающий звук в камине, скажем, последний роман Жозе Сарамаго или лучшие работы Карло Леви…

– О-о, запросы у тебя, однако! Ты чего, девушка, забыла, в каком измерении живёшь?

– Просто всё чаще замечаю, мы не о жизни говорим, а только о выживании, о способах этого выживания, как раздобыть продукты подешевле, то есть гнильё какое-то. А человек тем и отличается от животного, то не только на ежесекундном выживании зациклен, а имеет возможность думать о чём-то человеческом. Но когда он выживает, когда вынужден жить в холодном доме, где можно только в зимней одежде по комнатам ходить, у него в голове вертится только одна мысль: когда же эта пытка закончится? Ему уже не до бесед об авторском кино или новинках литературы, мозг только вырабатывает всевозможные варианты избавления из этих невыносимых условий. Нам только кажется, что мы якобы больше прав получили, о политике можем теперь говорить, об экономике. На самом деле мы не говорим о них, как нормальные люди, как о науке или искусстве, а только страхи свои отрабатываем, что придёт очередной мордоворот к власти и окончательно задушит нас сволочной политикой и воровской экономикой, если это вообще можно так назвать. Мы даже не знаем, что такое экономика, нам внушили, что это – искусство воровать и разваливать целые города и даже государства. Хотя экономика была придумана, чтобы обеспечить достаток всем слоям населения. Мы даже лето любим не за то, за что нормальные люди любят, а потому что летом наш человек не так зависит от этих негодяев, засевших у власти. Отключат свет – не страшно, летом световой день длинный. Перекроют воду – можно в речке или на озере искупаться. Грозятся перекрыть газ – да подавитесь вы им.

– Летом можно вообще не готовить, в жару есть не хочется, как в мороз, – согласилась Маргарита.

– Но это ненормально: любить лето не за тепло и солнце, возможность съездить куда-то, отдохнуть, посмотреть мир, а как передышку от новой порции мучений в новый «отопительный сезон». Это превращается в какую-то паранойю. И когда изредка пересекаешься с людьми, которые не выживают, а просто живут, чувство такое, словно с цивилизацией из другой галактики имеешь дело. Причём чувство это совершенно обоюдное. Жена Авторитета меня тогда от автобусной остановки забрала, сопли мне вытерла, глинтвейном угостила, на машине с водителем довезла вместе с книгами до самого дома. И всю дорогу так внимательно на меня смотрела, не сморожу ли я ещё какую глупость про тарифы или магазины, где макароны дешевле на пять рублей, если сразу кубометр взять. И так хорошо с ней общаться, знаете ли, такое умиротворение! Ни слова о повышении цен, о соседях-пьяницах, о задержках зарплаты, о проблемах в семье и на работе, о напряжённости на Ближнем Востоке – обо всём, что основная масса населения постоянно перетирает, но изменить ничего не может. И она не наивная птичка из золотой клетки, знает, что сколько стоит и умеет экономить, но не говорит об этом – ей это не интересно. А мы о чём говорим? Сколько к пенсиям добавили, да не повысят ли тарифы на воду или не отключат её вовсе, да не «поползут» ли цены на хлеб и масло. Мы говорим о том, что у кого-то муж или сын спивается, а у кого-то уже до горячки допил или даже на иглу пересел, или что в соседнем посёлке в подвале есть магазинишко при складе и там яйца на три рубля дешевле, чем в среднем по региону, а просроченная гречка – аж на семь рублей восемьдесят копеек! Надо только в очереди выстоять полдня. И бежим туда с мешками. Всю жизнь – с мешками. Всю жизнь – в режиме стресса: денег не хватит, не выживем, не сдюжим, не выкарабкаемся…

– Потому что мы нищие, – сказала Маргарита. – Сейчас всюду об этом говорят и даже пишут, о нищенском мышлении. Надо мышление сменить. И просроченная гречка на восемь рублей дешевле сделается.

– Ха-ха-ха!

– А нам говорят: радуйтесь, бабоньки, что вам повезло обладать такой «активной жизненной позицией» – обсуждать общественно-социальные темы, да за протухшей провизией с рюкзаками в очередях себе подобных стоять. Местные пьяницы и бездельники на жену Феликса кивают, своим жёнам в пример ставят, и даже мысли не допускают, что рядом с ними любая баба в развалину и психопатку превратится. Они думают, что женщина сама по себе такая всегда ухоженная, спокойная, уверенная – лишь бы ничего не делать для неё, для семьи, для страны. Лишь бы бездельничать, пьянствовать да языком чесать на завалинке.

– Тут я с вами не согласен, Маргарита Григорьевна, что муж, способный оградить жену от стояния в очередях, так уж надёжен, – возразил Василий Филиппович. – Полно богатых и влиятельных мужиков, с кем жёны седыми стали. Поговаривают, что у Авторитета жена не белокурая, а седая, просто не заметно на светлых волосах. Это кажется, что у неё всё тип-топ, а на деле не каждая баба такого мужа выдержит. Он её потому и выбрал, что понял: эта – выдержит. Надо быть очень сильной женщиной, чтобы пережить, что она с ним пережила.

– Мы говорим, уже то хорошо, что есть женщины, которые имеют счастье не думать об этой проклятой политике, не зависеть от неё.

– Человек всё время от чего-то зависит, – разделил мужскую солидарность дед Рожнов. – Не от политики, так от главы семьи. У кого нет надёжной семьи, тот от начальства зависит, от дурости властей, от каждого приступа безумия новоявленных правителей. Один что-то для семьи делает, зато тиранит. Другой не тиранит, зато ни черта не делает. Кивают друг на друга: кто больше чего сделал и что ему за это полагается. Начальник гаража человек не бедный, а допил до горячки, за домочадцами с бензопилой гоняется и оправдывается: «Зато я вас, падлы, кормлю-пою! Дайте хоть на досуге вас погонять, душу отвести». Депутаты и чиновники тоже гребут «всё в дом, всё в семью», а почитаешь светскую хронику, и вряд ли захочешь жить с такими, которые из кабаков не вылезают и до «клубнички» охоту имеют. Это здешние воротилы деревенское воспитание получили, поэтому не смотрят на жену как на развлечение для досуга и не шалят со здоровьем, а в крупных-то городах – цивилизация. Там условия созданы для блядства, кабаки да казино, кто выдохнется – подлечат, кто проиграется – кредит дадут. Семьи денежных мешков постоянно на грани распада находятся, а это какой стресс. Приучит жену к безбедной жизни, а потом бросит на произвол судьбы, что в ножки кланялась не очень старательно: иди, дура, работай, корми себя и детей, стой в очередях за жратвой да на оплату коммунальных услуг, а я развлекаться хочу – у меня работа ответственная. Сколько сейчас историек, как баранов при деньгах девочки шутя сводят, как кобыл со двора. Кто идёт работать в увеселительные заведения для утех буржуазии? Дочери банкиров, внучки министров? Да боже упаси! Туда прётся нищета со всей Руси, уставшие от бесправного положения и утратившие от этой усталости всякие комплексы типа стыда и совести. Она смело лезет в постель к деньгам, чтобы хоть день почувствовать себя человеком, не думать о ценах, выборах, власти, которая на самом деле ни над чем не властна.

– Нет, лучше к такой жизни не привыкать, – решила Марина. – И как мечтать о богатых ухажёрах, если им до нас просто не доехать? Как они сюда доберутся на своих холёных машинах? Они же утонут в нашей грязи! Тут вездеход нужен, бронетехника.

– Бронетранспортёр, БэТээР, – подсказал дед Рожнов.

– Вот именно.

– А помните, как-то осенью кандидат приезжал? – повеселел неулыбчивый Василий Филиппович. – Ну, он ещё у военных этот самый БэТээР выпросил: дожди были, дороги размокли, распухли, что и на ходулях не пройдёшь. Его на нём по всему району возили. Он в роль вошёл, научился речи с брони толкать, как Ленин на броневике, ловко так получалось! Одну ножонку на выступ поставит, другую этак артистически пониже примостит и пошёл все блага мира обещать в одном флаконе. Сразу коммунизм обещал! Дескать, по всей стране не достроили, но здесь он точно будет. Если только его выберем. Один раз заговорился, а транспортёр уже ехать собрался. Тяжёлая техника за время его выступления в грязь влипла, потому с места резко рванула, он на карачки упал, всеми конечностями в броню вцепился и орёт: «Обещаю коммунизм к двухтысячному году!». Так раком и уехал, коммунизм обещавши.

Все даже закашлялись от смеха, как вспомнили этот нелепый эпизод из истории нашего города.

– И вот мы зависим от таких никчемных людей, – вздохнула Марина. – Под нулями ведь ходим. Уж если согласиться, что русский человек любит авторитарную власть, уж была бы в самом деле – власть. А то, как та баба, которая хотела стать патриархальной покладистой женой, но вот незадача: в мужья дурака и слабака дали, так что Домостроя не получ

убрать рекламу



илось. Хорошо бы не зависеть от власти. А то придёт градоначальник, сделает так, чтобы автобусы по расписанию ходили, а его приемник всё отменит. Но люди-то уже привыкли к хорошему, и надо будет перестраиваться под какого-то самодура, который сдуру развалит всё лучшее, что ему досталось. К хорошему так быстро привыкаешь, что даже страшно потом: а ну как придётся отвыкать и возвращаться к прежней нищенской и бесправной жизни? Ещё страшнее становится.

– Ой, нам уже ничего не страшно, – усмехнулась Маргарита Григорьевна. – Чем нас ещё можно напугать? Тоже мне счастье, чтобы автобусы по расписанию ходили! Не в богатстве дело, а в домовитости. У иных богачей дети наркоманы, жена по мальчикам мотается, он сам – как по мальчикам, так и по девочкам. Все друг друга ненавидят и день-деньской грызутся, кто и сколько чего кому должен. Вроде и есть всё для жизни, только самой жизни нет, мордобой и глубочайшее презрение в отношениях царят, и никакие деньги не помогают. А нормальный мужик и себя не уронит, но и женщину не унизит, детей не предаст, потому что ему это не нужно. Это и есть настоящий мужской характер, который именно в создании хорошей семьи заключается. Такой не додумается бабе говорить: «Попробовала бы ты побыть на моём месте!», как наши пьяницы бабам заявляют. Это когда такое было, чтобы мужик себя сравнивал с бабой, считал себя вправе ничем от неё не отличаться? А богачи, которые своих же тиранят, что тем некуда деваться – это как раз такие полудевы, ни то ни сё. Истеричная девка сидит в таком мужике, вот он и бесится, что мужиком пришлось быть, когда ему хотелось бы быть тряпкой. Если нет в нём мужского характера, никто его не даст. При этом пьёт он или не пьёт, богатый или нет – ничего не поможет. Другой и богатым родился, а всё промотал без определённой цели. Или есть такие, кто не пьёт, зато зудит: «Я вот не пью, как другие, а усё ради вас, дармоедов! А мог бы пить и по притонам шляться, но отказываю себе в таком счастии ради вас, сволочей!». Просто нормальный мужчина понимает, что семья и быт требует работы, заботы, участия, и его это не тяготит, он с этим пониманием родился.

– Ну, нафантазировала себе идеал! – Василий Филиппович.

– Да нам такой идеал не грозит, так что ты расслабься, Вася. Когда вместо женихов и мужей – пьяницы и болтуны, нытики и бездельники, бабам при них никогда хорошо жить не придётся. Рядом с такими даже самая справедливая и разумная политика никакой роли не сыграет. Даже если в Кремль самая справедливая власть придёт, это никак не отразится на жизни женщины, если рядом с ней вместо мужчины – дерьмо. Она как с ним маялась, так и дальше будет этим же заниматься. Потому что всё в жизни зависит от наличия в этой жизни нормального мужчины с нормальным мужским характером, а не как сейчас в рекламе снадобий от простатита и импотенции показывают. Спихнули всё на баб, дескать, она должна жизнь обустраивать, пока он где-то подвиги вершит, а что баба может? Она только надорвётся или в танк переродится. Кому от этого радость, что бабы у нас как танки стали? И как бы они не надрывались, а никто их ни во что не ставит, никто к их мнению не прислушивается. Другое дело, когда мужик жизнь обустраивает. Иногда в какой-нибудь город приедешь и сразу чувствуешь: здесь у власти нормальные мужики сидят, так там хорошо. Идёшь и радуешься. Про болтунов при власти газеты только и пишут: обещал, клялся, заверял. А тут ничего не обещали, а взяли и создали. Так город отделали, что любо-дорого глядеть!

– Так и себе на карман взяли, как пить дать.

– И пусть взяли! Таким не грех и взять. И себя не забыли, но и город выстроили. А другой людям – шиш, городу – шиш, себе набил полные закрома и орёт потом с трибуны: народ, прорвёмся! А куда прорвёмся-то? Сидит в особняке посреди руин и негодует, что благородный взор всё время в помои и нищету упирается. Мы весь двадцатый век куда-то прорывались, думали, что в двадцать первом от этих призывов отдохнём – так нет же. И самое главное, что на фоне этого «прорвёмся» в стране есть немало городов, приспособившихся к новым условиям, где есть порядочные местные власти, делающие всё, чтобы смягчить последствия кризисов, перепрофилировать производства, проявить экономическую разумность и гибкость. Отрадно, что ещё где-то такие мужчины у власти остались. В том же Райцентре куда ни посмотришь после нашего развала, а глаза радуются. На одной улице двадцать лет тому назад были бараки дощатые, а теперь идёшь: что за диво, всё так чисто и красиво, микрорайоны уютные выстроили. Ещё в Перестройку там на улице семнадцатый век был, а теперь там коттеджи, дома, дороги, цветы, ребятня на детских площадках ватагами скачет. Красота! Я иду и думаю: что за чудеса! Всю страну разворовывают, распродают, нигде ничего не создаётся для людей, а только делается всё им во вред, а тут прямо-таки Город-сад! Такая красота посреди разрухи, как оазис посреди пустыни. Жители этой красоты говорят: «А это у нас власть такая, повезло нам. Пришли к власти настоящие мужики и создали хорошую жизнь в городе». Ну и ну, думаю, значит, ещё не всё потеряно, раз хоть где-то, хоть на маленьком клочке такие мужчины ещё остались. Не супер-пупер какой-нибудь, не болтуны и хвастуны, а просто нормальные мужики: такие, какими они и должны быть. А где городом руководят полудевки в мужском обличии, там хоть какой президент, хоть какая партия к власти придёт, а городу лучше не станет. Нет мужика нормального у власти – нет и жизни нормальной. У нас вот в Дому Культуры окна и двери досками заколотили, прямо как на фотографии военных лет. Ещё бы клочок бумажки на дверь повесили «Все ушли на фронт».

– С зелёным змием сражаться, – подсказал дед Рожнов под общие смешки.

– Вот именно. В иной город приедешь, там такой развал по всем пунктам, что уже заранее знаешь: сидит тут у руководства какое-нибудь пьяное мурло, которому дела нет до проблем местного населения. Заборы покосившиеся, столбы завалившиеся, стены облупившиеся, но тем не менее его рожей обклеены метр на два: «Достойный сын города ДОЛЖЕН стать отцом страны!». То есть, это он ещё и баллотируется куда-то в верховную власть государства. А чего он сделал-то для города, этот «достойный сын», покажите мне! Одни свалки, помойки, дома такие, словно после съёмок Сталинградской битвы. Сидит такой бздёх годами и даже не догадывается, что он есть на самом деле. Пропьют всё, проболтают, а потом рожи свои развешивают на каждом заборе: дескать, выберите нас в президенты. Настоящим хозяевам и реклама никакая не нужна: по улице их владений пройдёшься и сразу видно – у власти нормальные люди находятся. И так во всём: хоть в город приедешь, хоть в страну. У меня однокашник бывший врачом при военкомате служит, ездит по воинским частям с проверкой. И где командование хорошее, серьёзное, тверёзое, там и в помине нет ни дедовщины, ни наркомании, ни извращенцев каких-нибудь. Где нормальные офицеры есть, там и армия – любо-дорого глядеть. А где командиром поставлен забулдыга неотёсанная, там и офицеры уже посреди дня пьяные ходят, разговоры только про то, как бы водки выпить да трахнуть хоть кого-нибудь хоть куда-нибудь. Солдаты избитые, мятые, тоже пьяные или даже под кайфом, кто в тренировочных штанах, кто в тапках-шлёпанцах. Точно сказано: каков поп – таков и приход. Повезёт людям, поставят им руководителем нормального мужика – не супермена какого-нибудь сраного с его детсадовскими подвигами или мудрилу всех времён и народов, а просто нормального мужика, – и жизнь сразу налаживается. И я это вижу и в городах, и на предприятиях разного калибра. И никакой саморекламы там не увидишь, никаких оплывших спившихся харей на плакатах в полдома с надписью: «Сын народа стал-таки отцом города!». Вот такие болтуны и бездельники без мужского характера страну и ввергли в хаос. Из армии что сделали, из промышленности? Про деревню и говорить неохота, из крестьянина сделали пьяницу и дурака. Можно было бы навести порядок, можно разумно организовать жизнь везде, но они этого не хотят и не умеют, поэтому ничего другого не остаётся, как трепаться и завешивать плоды своей разрушительной деятельности в виде руин и трущоб огромными лозунгами со своей мордой.

– Благо, что морда у них для этого огромна, как на заказ, – заметил Василий Филиппович.

– Да уж, ха-ха-ха.

– Вы заметьте, как изменилось качество современных мужиков, – Маргарите сделалось совсем невесело. – Передача была про советских актёров, которые и войну прошли, и на заводах работали, и при этом актёрскую карьеру сделали. Из самой простой среды вышли, а достигли всего. И не спились, как сейчас почему-то принято стало, если человек из простой среды, рабочий или крестьянин. Вот сила, вот характер настоящий был в мужчинах! И таких подавляющее большинство было, единицы были слабаками и то скрывали это. А сейчас что с мужиками стало? На всю страну жалуются, как им трудно жить и работать. Чем они хвалятся, чем гордятся? Мой сосед тут орал: «Да я два часа за водкой выстоял! А опосля Зинку в привокзальном туалете трахнул – это какие силы надо иметь». Вот нынче «подвиги» у них. Анатолий Папанов войну прошёл, имел тяжелейшее ранение, но нигде никогда этим не хвастался, служил театру всю жизнь. И таких много было. Фильмы с их участием до сих пор смотришь и на смотреться не можешь. А сколько в них культуры и интеллигентности, почему-то война и трудности не сделали их озлобленными хамами. Вот мужчины были! А сейчас молодые гопники фильмов «про войнушку» насмотрятся – и как задница у них не заболит сутки напролёт телевизор смотреть! И орут бабам: «Видала, дура, как мы фрицам дали!». Примазались к подвигу своих дедов, а что для своих сыновей сделали, какой пример им подали? Спились все на корню, из семей сбежали, чтобы пить и блядствовать никто не мешал – вот и все их дела. Хвалятся: «Я десять тёлок поимел, от меня три курвы детей имеют, вот какая прибыль от меня государству». А раньше мужчины пели: «А мне бы в девчоночку хорошую влюбиться». И какие мужчины! Теперь им только тёлок подавай, да ещё не каждая их досто

убрать рекламу



йна. Другие ценности, другие ориентиры, беспризорников в стране наплодили больше, чем после войны, а растить не хотят. Впрочем, и не умеют.

– Ну, ты вспомнила! – буркнул Василий Филиппович. – Тогда и страна другая была, и отношение к людям в этой стране.

– А кто создаёт страну? Мужчины и создают. Она потому другой и была, что мужчины были качественно другими. Беда в том, что сейчас именно такие мужчины нужны, а их нет. Ведь страна, поглядите – как Мамай прошёл! Разруха, руины, всё пропито, попрано. А восстановить некому. Одни пьют, другие потенцию в разных постелях испытывают, третьи по Интернету выясняют, почём можно дедовские ордена сбагрить. Их деды страну не только отвоевали, но и восстановили, а сейчас что? Задохлики какие-то форму десанта напялят и валяются пьяные в клумбе на Ильин день. Теперь ведь всё продаётся: хоть в пограничника рядись, хоть в танкиста, хоть в эсэсовца. Беретку напялил и пошёл всё на пути сносить: «Знай десантуру, мля!» – такая «польза» стране от них, что спасу нет! Сам и в армии-то никогда не служил, у бабки в сарае три года прятался, пока у него плоскостопие не признали. Такие защитнички нынче у Руси. Чего от них ждать?

– В том-то и дело, что все сейчас чего-то от кого-то ждут, – ответил дед Рожнов. – Бабы ждут, когда мужики в разум войдут и повзрослеют, мужики от баб требуют свободы и беззаботной жизни. Дети требуют хлеба и зрелищ у родителей, родителям подавай заботу в старости. Замкнутый круг. Все чего-то ждут, и никто ничего не делает. Думают, раз пришёл новый век, в номере года два нуля появились, всё само собой устроится. Получается, ещё вчера можно жить дико, а сегодня – уже нельзя? Но что произошло за этот день? Человек остался прежним, со всеми своими недостатками и достоинствами. Они никак не перетасовались в нём – всё на своих местах. Наделённые властью люди тоже совершенно не изменились: одни воруют, другие спиваются, третьи в поход на чужие страны зовут, как будто своей земли мало, четвёртые вообще никак себя не проявляют. И самым лучшим кажется тот, кто как раз ничего не делает, потому что меньше всего убытку от него. Вот как наш мэр, хотя бы. Людям при такой власти только и остаётся, что верить в нумерологию да хиромантию какую-нибудь. На улице Строителей двухэтажный дом уже три года в аварийном состоянии. Власть только плечами пожимает и говорит жильцам: «А чего вы в нём живёте? Опасно же». А куда люди пойдут-то? На улицу? Или власть уверена, что у таких оборванцев в кубышке денег столько, что можно шутя новый дом купить? Сам чёрт не поймёт, чего они там думают… Я был у них на днях, чтобы посмотреть, нельзя ли опоры какие под потолки поставить. Да какие там опоры, если уже стены перекошены? И вижу, бабки этого дома какие-то амулеты по углам развешивают. Говорят, если их в какой-то определённый угол навесить, то улучшения могут произойти.

– Ха-ха-ха!

– Не знаешь, плакать тут или смеяться, но людей жалко, до какой степени отчаяния они уже дошли. Они говорят, что всех чиновников, всех депутатов уже обошли, всех их замов и помов, а толку – ноль. Ни к кому на кривой кобыле не подъедешь! Пока по кабинетам бегали, чуть ноги не отвалились, а чинуши знай, отфутболивают от себя подальше в другие кабинеты. Закончилось всё в том же кабинете, с какого и начали забег, и в этот раз их уже так далеко послали, что легче до горизонта дойти. Самое ужасное: люди перестали понимать, с кем борются и за что. Со своей властью приходится сражаться, так получается, а разве это хорошо? Но что делать? Потом они целый год молились иконе то ли страстотерпцев каких-то, то ли великомучеников, но и это не помогло. Видимо, плохо молились, хотя, как тут ещё молиться, когда дом может в любой момент рухнуть? Говорят, все от нас отвернулись: и небесные боги, и земные, так что осталась одна надежда на Фэн-Шуй какой-нибудь, японский городовой… Настоятель церкви в Райцентре – я же с ним в школе учился, жалуется, что не знает, как людям отвечать на их вопросы. Приходят к нему и спрашивают: «Кому лучше молиться, чтобы долги по зарплате вернули, чтобы ветхий дом в аварийном состоянии стал новым, чтобы сына в армии сослуживцы не убили». У одних сыновья спиваются, у других внуки наркоманят, у третьих вообще детей нет – родить не от кого. Какая-то баба приехала и говорит, что у них в посёлке от мужиков одна алкашня самого гнилого розлива осталась, которая умеет только про своё героическое участие в войне с Наполеоном горланить из канавы, да хвастать тем, что хоть пару раз за всю жизнь удосужились на работу сходить. А она вот так «обнаглела», что хочет себе мужа заботливого и работящего, чтобы дети в него такими же пошли. Кому, мол, молиться надо, каким богам? Но на фоне поголовной алкоголизации населения можно молиться всю жизнь кому угодно, а химия с биологией сделают своё дело: мозги и печень «женихов» придут в полную негодность. Сварщик с Севера приехал, жаловался, что много лет отработал за Полярным Кругом, а ему в льготной пенсии отказали – документ какой-то важный в неменее важной конторе затерялся. Он туда звонит, а ему девушка-робот вежливо отвечает: «Отправьте нам Е-мейл со своей просьбой по такому-то электронному адресу или зайдите на наш Веб-сайт», прости Господи. Дорог нет, дома ветхие, зарплаты нищенские и те выдать не могут, а вместо дела выдумывают, как попригожей свои сайты оформить. Маниловщина какая-то. Чистой воды маниловщина! Крестьянам жрать нечего, а помещик велит на свою беседку повесить надпись «Храм уединенного размышления», где фасад щегольской материей обтянут, а на задворки не хватило, поэтому завесили их простой дерюгой. И маниловщина эта у нас во всём! Мечтатели повсюду понасажены нам на голову, через простую лужу готовы роскошный каменный мост перекинуть, дабы поразить всех масштабностью своей мысли, вместо того, чтобы лужу эту засыпать и просто нормальную дорогу проложить. В какие-то вымирающие колхозы готовы Интернет провести вместо создания хотя бы минимума условий для жизни людей. Водопровода в городе нет, работы никакой нет, а они посреди этакой страсти… автомат «для снятия денег с персонального банковского счёта» ставят! Работягам не платят, что те год назад заработали, а вместо этого предлагают по просторам Интернета за собой гоняться. Откуда у работяги эти электронные прибамбасы? Его же законно обворовали до нитки. Вчерашние коммунисты пришли – грабят, сегодняшние демократы пришли – грабят. Ну куды крестьянину податься? Всю страну просрали на яхты для олигофренов да на кружевные трусы для ихних подстилок, а теперь думают, что у любого работяги по компутеру в каждой руке имеется, чтобы культурненько через Интернет с обокравшими его начальниками общаться. И это правильно – через Интернет по морде жулью этому никто не даст, никто до его кадыка не дотянется… И вот он слёзно вопрошает настоятеля, какой иконе лучше молиться, чтобы ему пенсию хотя бы в два раза повысили, а то даже на оплату квартиры не хватает. А что настоятель им сказать может, если в стране нет ни жилья нормального, ни зарплат приемлемых, ни уважения к людям, которые на эту страну вкалывают даже в условиях Крайнего Севера? Они так походят, помолятся, да и разочаруются во всём. Подадутся куда-нибудь в другие культы или даже секты – сейчас в любой газетёнке на каждой странице маги да чародеи разные обещают людям помочь. Я вот тут тоже учудил… хе-хе… стыдно сказать. Полистал книгу по Фэн-Шуй от нечего делать, дурак старый, когда Марина мне в прошлый раз Гиляровского искала…

– И что?

– Занимательно, чёрт возьми! Так-то ерунда написана, но многое не лишено смысла. Очень мне понравилась одна мысль, что нельзя чувствовать себя в доме комфортно, если в нём по всем углам хлам и пожитки на чёрный день расхиханы, пусть даже они и замаскированы. Есть такие хозяева, которые весь хлам перед приездом гостей в кладовку запихнут, но от этого уюта в доме всё равно не прибавится. У нас как приедет кто какой важнее важного, всю грязь мигом сгребут куда-нибудь, да прикроют эту кучу транспарантом с приветствием, а всё равно уюта не чувствуется. Школьников выгнали на стихийный субботник, когда из Района какие-то «шишки» приезжали, а машину на вывоз той грязи, что они собрали, не прислали. Мэр додумался дать указание свезти её на тележках за щиты «СЛАВА» на Мировом проспекте. Потом прибежали к художнику, который раньше для кинотеатра афиши рисовал, попросили его накидать на эту кучу каких-нибудь старых плакатов. Из гостей кто-то поинтересовался, чего там такое цветастое навалено за «славой», а мэр на ходу сочинил, якобы детский аттракцион строится. Они его хвалить принялись: дескать, какие молодцы, аж прослезился кто-то, а мэр в своих глазах сразу на полметра вырос, что сумел выкрутиться из, казалось бы, безвыходной ситуации. Один чиновник, правда, заметил: «Чего ж так говном-то воняет?», но это перетерпеть можно. Тошно смотреть на нашу бесхозяйственность, особенно когда её за щиты с надписью «СЛАВА» прячут. Чему слава-то? Грязи и бесхозяйственности? Тому, что в новом веке даже мусоровозки не найти? Есть горе-хозяйки, которые под мебель сор заметут для временного имиджа чистоты, а со временем его там столько накапливается, что шкафы опрокидываются. Вот и наша власть такая. Нерадивая она у нас хозяйка. Маникюр дорогим лаком наведёт, а под ногтями грязь видна, да и сами ногти обкусаны и обломаны.

– А на нерадивых хозяйках по статистике, кстати, чаще женятся, – съязвила Марина. – Мужики грязнуль любят.

– Ну, это новое поколение, может быть, которое ничего в личной жизни не смыслит, а вообще сейчас, по-моему, никто никого не любит. Так, живут как придётся да с кем доведётся. Состояние всей страны в целом отображается на состоянии каждого отдельного человека в частности.

– Лично на моём состоянии ничего не отображается, – решительно заявила Марина. – Я всё равно хочу, чтобы у нас был День города.

Неугомонная Маринка решила сделать карту города, чтобы пробудить в людях хоть какой-то интерес к тому месту, где они живут. Выяснилось, что карт таких городишек, как наш, не сущест

убрать рекламу



вует в природе, но она прочла учебник по картографическому делу, выпросила у бывшего армейского инструктора, а ныне руководителя местного парашютного клуба Валерия Снегова фотографии местности, которые он делал во время полётов и прыжков, и нарисовала-таки карту. Сама её раскрасила, надписала названия всех улиц, проспектов, переулков даже – их набралось около сотни – размножила её на цветном ксероксе в питерской фирме Тамарки Сизовой в виде открытки и всем раздавала к предполагаемому празднику, рассовывала в почтовые ящики. Даже мэру и самому Авторитету подсунула в корреспонденцию.

Город получил очертания в наших глазах, словно бы выступил из неизведанного тумана. Некоторые восхищались: «Надо же! Наш город – и на карте!». Другие ворчали: «Во делать-то нечего! Лучше бы огурцы солила, дура серая». Большинство же остались равнодушны, только расспрашивали Маринку, планируется ли на День города бесплатный буфет с горячительными напитками.

Зато удалось подключить к празднику жену мэра. Она оказалась женщиной компанейской и с радостью согласилась. Пообещала принести из дома караоке, которое их чете кто-то подарил как непременный атрибут современности, но никто под него так ни разу и не пел, и поговорить со своим неуступчивым мужем. Переговоры с мужем ничего не дали, зато нам была гарантирована возможность спеть. Но мы понимали, что это не потянет на настоящий праздник.

– Почему у нас никто не хочет устроить День города? – расстроено спрашивала Марина теперь практически каждого.

– Да я бы обязательно пришёл на него! – откликнулся Лёха-Примус. – Ты только устрой нам этот День города, а уж мы так наотмечаемся…

– Вот-вот. Вы только отмечать мастера, а надо сначала его создать.

– Не-е. Создать – это не ко мне, это не по адресу.

– Я к кому ни обращусь, а всё не по адресу!

– До праздников ли сейчас людям? – сокрушалась Степанида Андреевна. – Людям работать надо, да и огородами надо заниматься. Зимой-то что жрать будем?

– Так это займёт только один день!

– Один день на весь год наведёт тень. Летом один день ценится, как целый месяц зимой.

– Ишь ты, – поддакивал Глеб Гермогенович. – День города захотели! В стране настоящая война идёт. Абреки уже до Москвы дошли, не сегодня-завтра и до нас докатятся, а вам праздники только праздновать. До чего молодёжь легкомысленная! На кого страну оставляем, э-хе-хе…

– Да ну вас! – негодовала Марина. – Пётр Великий не только Северную войну вёл со шведами, но и фонтаны строил, устраивал праздники, высаживал сады. Вокруг были война, голод, разруха, а тут вдруг – сады и фонтаны. И не для элиты, а для всех людей. Потому что если война идёт, люди должны не терять вкус к жизни, иначе никто уже не станет за эту самую жизнь сражаться. А у нас чего тут терять, за что сражаться? За эти сараи, за эти безрадостные хари, опухшие с вечного перепоя?

– После твоего Дня города перепоя ещё больше будет. Обопьются все и будут по канавам валяться. Чего же хорошего?

– Почему обязательно так? Почему именно по канавам?

– А как же иначе? У нас иначе не умеют.

– Почему не умеют? Почему у нас только пьянство поощряется? – задавала риторические вопросы Маринка. – Почему у нас нет ни любительских спектаклей, ни домашних театров, как в старые добрые времена. Наши деды практически все на аккордеонах умели играть, в семидесятые молодёжь на гитарах бренчала, а сейчас даже этого нет. Куда всё делось, люди? Все умеют только матом лаять, да драться.

– Мой дома каждый вечер такой «спектакль» устраивает, что и в театр ходить не надо, – хохотнула Люба Ромашкина и добавила хмуро: – Марина, ну зачем тебе этот День города? Опять будет пьянка с потугами на праздник. Мужики обопьются и будут бегать по округе, как кони настёганные. Потом опять неделю работать никто не сможет. Тебя же бабы местные заклюют потом, что у их мужиков появится лишний повод нажраться.

– Не заклюют. Я сама, кого хочешь, заклюю. Я вообще Авторитета подключу к этому делу!

– Тебе жить надоело?

– Надоело! Это вообще не жизнь.





Авторитет был привязан к своей жене. С ней ему вообще повезло. Сам выбирал! Хоть была она ему дана словно судьбой, но всё же это был его сознательный выбор. В нынешний век мужской пассивности в плане создания семьи немногие мужчины и знают, что это такое. Женят их абы как на себе сами бабы, поэтому почти у каждого есть право воскликнуть в случае чего: «Проблемы в семье – не моё дело. Сама создала – сама и справляйся, а мне твоя  семья и даром не нужна». Не таков был наш Авторитет. Жить абы как он не умел и очень не любил тех, кто именно к такой жизни склонен. А что касаемо жены, то её твёрдость и одновременная мягкость служили надёжной опорой в его постоянной и неутомимой схватке с жизнью. Жизнь постепенно уступала, сдавалась, схватка с ней слабела. Если мир в юности казался ему огромным, то теперь он сам себе казался огромным, а мир становился всё меньше и слабее перед ним. Он взрослел, старел и ему уже не хотелось бесконечной потасовки с себе подобными волками. Люди это чувствовали и его не боялись, как прежде, а лишь побаивались. Но именно из-за наличия хорошей семьи как-то тайно уважали, что его природа даже в самом ужасном своём разрушении всё ещё сохраняет какое-то благоговение перед священными для человеческого рода понятиями.

Жена его никогда не доставала по пустякам, не теребила только потому, что он у неё есть, так чего бы о себе не напомнить. Только однажды, когда он ещё работал на заводе в Ленинграде, она позвонила туда посреди рабочего дня и попросила передать, чтобы он срочно ехал домой, ничего толком не объяснив. Был какой-то нервный день, что-то сильно раздражало, а тут ещё этот звонок. Он подумал, стряслось что-то серьёзное, зная, что жена не станет вызывать просто так. Приехал домой за сто километров, весь на нервах, она была какая-то растерянная, сказала, что её сильно знобит. А его вызвала, потому что… просто соскучилась! И ещё ей показалось, будто с ним что-то случилось… Он не дал ей договорить, разорался, что за бабские капризы, ради которых он должен мотаться туда-сюда на такие расстояния, да ещё два часа гадать, что же случилось. Запретил ещё когда-либо так делать без уважительной причины. Построил, что называется. Подстёгивал молодой эгоизм, что вот теперь так и пойдёт, будет его постоянно дёргать: иди сюда, да вот туда, не знаю, куда. Хлопнул дверью и укатил обратно, опять на сто километров. Приехал на работу и узнал, что в его отсутствие произошла авария в цеху, два человека погибли, трое сильно травмированы током, один потом умер в реанимации. Он всегда был острожным, даже хитрым, остро чувствовал опасность, но тут сомнений не было, что его зацепило бы непременно. Вспомнил странное поведение жены, как её трясло, как она через силу улыбалась, даже когда он орал на неё. Как она деликатно попросила беречь себя, когда уходил, а он только обронил что-то хамское. И ещё больше разозлился, что она на него никогда не обижается, словно не воспринимает всерьёз. И это не овечья покорность, которую он терпеть не мог даже в женщинах, а некая мудрость: на людей глупо обижаться – они другими не станут. Только нервную энергию на обиды потратишь, а для жизни с ним этой энергии надо за семерых.

Уже ночью, когда на работе всё улеглось, поехал не в общагу при заводе, а домой. К ней. Ещё сто километров. Боялся, что не застанет её, что она уйдёт: нужен ты ей, она умней и сильней тебя. Его бы никто не назвал обладателем взрывного темперамента, скорее, наоборот. Но бывало, что он срывался. Даже не понимал, как это происходило, только видел, что окружающие в ужасе разбегаются. А жена всегда смотрела ласково: «Котёнок, пойдём обедать, а то кого-нибудь вместо котлеты съешь». И вот такой цветок – твой.

Дорога тянулась медленно, ехал почти один в пустой электричке, ругал себя, что обидел женщину, которая не просто любит, а чувствует его. Тоже мне, нерв оголённый! Подумаешь, жена попросила приехать – на кой чёрт вообще женился, если тебе так тяжело выполнить её каприз раз в пятилетку, а то и реже? И ведь хватило ума послушаться и поехать! А если бы не поехал? Если бы она по телефону стала всё объяснять, то наверняка и слушать бы не стал. Ведь знала, как его вытащить! А как хорошо к ней приезжать, дома всегда тепло и уютно, онатебя ждёт. Где тебя ещё так ждут? Теперь будешь бродить один по пустым комнатам, как одинокий пассажир в этом пригородном поезде, из которого все вышли ещё на пятидесятом километре, а тебе ещё ехать и ехать.

Приехал, а она встречает его на станции! И опять не как верная собачонка, а как хозяйка. Моросил дождь, она сказала, что он легко одет для такой погоды, протянула плащ и открыла зонт. Он хотел сделать выговор, что так поздно надо дома сидеть, но вместо этого они обнялись и пошли гулять по ночному городу. Ещё можно было спокойно ходить по улице в любое время суток. Или это только казалось, потому что его уже тогда опасались ненароком задеть.

Он не был наивным, чтобы думать, что каждому дано встретить женщину, настолько подходящую для жизни. Говорят, что подходящего мужчину найти ещё труднее, практически невозможно. По причине его уверенности, что прежде всего ему должно быть удобно в отношениях, а не женщине. Всё должно быть предсказуемо и удобно только для одной стороны, но живут-то двое. Он иногда про себя удивлялся, почему ему так повезло с женой. Значит, не такой уж он конченный человек. Хотя и существует теория, что самые толковые бабы всегда достаются самым бестолковым мужикам, но жена сказала, что люди не делятся на толковых и бестолковых. Они или подходят друг другу, или нет. Какой-нибудь повеса никогда не назовёт толковой домовитую хозяйку, ему комфортней с весёлой собутыльницей, у которой всегда есть чем опохмелиться. Один мужик на их улице выбрал себе жену только за то, что по утрам у неё всегда был хороший рассол «после вчерашнего», а н

убрать рекламу



а большее они не претендовал. Возможно, даже не подозревал, что женщина ещё для чего-то другого может сгодиться.

Авторитет не был повесой, но жена ещё в начале их совместной жизни поняла, что он будет ей изменять, как это называется. Не часто, но будет. И это будет не измена для создания новых отношений, не любовь или страсть, не попытка найти кого-то лучше или продемонстрировать свой нрав, а именно способ разрядить то бешенное негативное напряжение, которое сидит в нём. А это очень тяжело для женщины, когда мужчина ищет в ней средство для вымещения своего нервного заряда, для «снятия стресса», хотя многие мужчины уверены, что женщина именно для этого и существует. И хуже всего, что он будет выбирать для этого обычных женщин. Он никогда не увлечётся какой-нибудь наркоманкой, прожжённой стервой или шалавой, которых не принято жалеть, если с ними поступают плохо – дескать, сами виноваты. Он знает себе цену, поэтому возьмёт живую доверчивую бабу с её глупыми мечтами о любви и счастье в этом грубом мужском мире. Поэтому её ждёт жестокое разочарование – он не сможет ей этого дать.

Он тоже понял, что она это поняла, поэтому сразу предупредил, что это не повод для разрыва, что он никогда не уйдёт от неё: «Даже не надейся. Только если смерть не разлучит нас». Он чувствовал, что никто не будет любить его, как она, да и не умеет никто так любить.

Она сразу догадалась, что он кого-то там себе присмотрел, когда собрался сделать это  первый раз. Она тогда ждала первого ребёнка, дочку, сделалась большой, как тыква. А он наоборот похудел и стал невозможно ядовитым, едким, всё время хамил. Она только посмеивалась. Совсем не могла готовить, всё время мутило при виде продуктов, но почему-то тянуло грызть сырую картошку. Он чистил, она грызла. Потом её рвало, он проворно ползал с тряпкой у кровати и собирал эту кашу из крахмала. Её всегда удивляло, что он не брезгует так за ней ухаживать, может сам навести порядок в доме и сварить настоящий обед. Русские мужики того поколения не очень-то были расположены к этому. Любой другой послал бы на три буквы, обвинил, что она нахально валяет дурака, и удалился бы к маме с обиженным видом. И почему ей такой заботливый муж достался?

Но в какой-то момент он стал таким раздражительным и злобным, словно хотел её ударить, пусть только словом. А ей совсем не было обидно, смотрела на него, как мать на расстроенного чем-то ребёнка:

– Слушай, какой ты у меня красивый. И ещё такой молодой, вся жизнь впереди, самые лучшие годы. Я тебе даже завидую… Костя, если ты хочешь меня обидеть, то сейчас это проще простого, я как открытая рана. Что ни попадёт, всё больно. А если ты погулять от меня решил, то сделай это, пожалуйста, аккуратно, чтобы я не знала. Потому что для жены это всегда унизительно, когда хихикают у неё за спиной. Во всяком случае, чтобы наше окружение не знало. И никогда не делай это на работе, не участвуй в пьяных оргиях с друзьями, потому что всё может плохо закончится. Не для тебя даже, а для других.

– Ты сама себя слышишь? – улыбнулся он и уселся у ног, обвил её колени руками, как удав. – Дынька моя, откуда ты можешь знать, как это надо делать?

– Я так чувствую, – ответила она серьёзно и с хрустом раскусила картофелину. – Совсем не обязательно в чём-то участвовать, чтобы это знать. Совсем не обязательно под лёд проваливаться, чтобы понять, какая там холодная вода…

– И ты не будешь ревновать?

– Я уже ревную, но тебя это не остановит.

Он даже растерялся и задумался, на чём прокололся. Даже расхотелось «налево», потому что когда жена даёт такую подробную инструкцию с напутствием: «Хочешь гулять? Вперёд! Только к ужину не опоздай», то надо быть законченным идиотом, чтобы от такой жены куда-то идти к чужой незнакомой бабе. Отношениями с ней он очень дорожил. Настолько, что мог убить любого, кто пытался эти отношения нарушить.

Его тогда послали в Ярославль в командировку от завода, где он работал, или сам напросился. Когда вернулся, такой притихший и вежливый, она сразу поняла: задрал кого-то, волчина.

– Как погулял? Хорошо тебе было?

– Так себе, – признался он. – Ничего особенного.

Интрижка та имела продолжение, и Волкову пришлось сделать всё возможное, чтобы об этом не узнала жена. Прошло месяца два, как женщина, с которой он был, приехала из Ярославля в Ленинград, нашла его и заявила сходу, что ждёт ребёнка. От него! Сговорились, что ли, бабы.

– Чего ты хочешь? – спросил он.

– Я хочу, чтобы вы, кобели, отвечали за своё паскудство! Чтобы ты уважал меня, как женщину! Мужчина обязан вести себя по-мужски, мужчина должен…

И пошёл длинный список, чего там должен среднестатистический дурак, чтобы некие дуры соблаговолили считать его мужчиной. Они никак не могут понять, что мужик прежде всего делает то, что ему нравится и хочется, а не что он должен и обязан в фантазиях этих беспомощных куриц. Более того, он может и их убедить, что его поступки идут на благо им же самим и даже нужны всему обществу.

Хуже всего, что она стала угрожать довести ситуацию до сведения его жены, поэтому он понял, что придётся действовать очень жёстко. Каким тут боком его жена? Как это люди умудряются приплетать к своим проблемам тех, кто вообще не имеет отношения к делу? Что жена сделает? В угол его поставит или отшлёпает? Ах, уйдёт от него, сразу-таки разведётся, и он автоматически перейдёт к этой, которую не знаешь, как и назвать, чтобы матом не выругаться. Как интересно работает логика у таких баб! И тени сомнения нет, что будет по-другому. И как они не боятся таким диким способом устраивать свою личную жизнь, если это вообще можно жизнью назвать? Это же извращение какое-то. Она хотя бы понимает, каково это – жить с ним, что за ад её ждёт?

У него ничего не было из того, что она требовала. Он не собирался отвечать сразу за всех кобелей планеты. Он не понимал, какого уважения хочет женщина, которая легла под женатого парня на второй день знакомства. Она оформляла его командировочные документы и видела, что он состоит в браке. На что она надеялась? Кто бы объяснил, на что всегда надеются такие бабы, сначала покладистые и услужливые, убеждающие ангельским голоском, что им якобы ничего не надо, а потом начинающие рычать, когда понимают, что их услугу не оценили? И вот тут выясняется, что ей надо так много, что не каждый и унесёт. Что за радость для женщины, если мужчина с ней только из чувства долга? Они требуют уважения, но не умеют уважать себя сами. Они ожидают, что их будут любить те, кого они считают козлами, а сами любить не умеют, только дают. Они и мужей себе таких находят, которые бубнят такой же длинный список, какой должна быть женщина, чтобы её осчастливили своим вниманием некие чмыри – это же ей надо . Они даже в личных отношениях используют слова «должен», «обязан», «надо», но никогда не признаются, чего хотят сами и что надо лично им. Про любовь они говорят только тогда, когда требуется что-то выбить из «предмета любви» от денег до интима, от хорошего отношения до благодарности за такую жертву. Они рожают, потому что «хоть кто-то должен  это делать», вступают в брак обязательно после бесчестья «как честные  люди», ходят на работу, которую ненавидят «потому что так надо » и очень гордятся этим. Они и живут-то не потому, что хочется, а надо, как велит совесть. Ну, вот так получилось, что утром проснулся, поэтому надо жить дальше. А хочется ли, есть ли какие-то планы на эту жизнь – не знают. Поэтому всю жизнь с кислой рожей, время от времени уходят в запой, когда понимают, что никто не восхищается их порядочностью и удобством для эксплуатации. Ведь совсем безрадостно быть такими правильными и исполнительными не по желанию, а потому что должен и обязан. Такие люди как кислое тесто, которое только тем и хорошо, что быстро растёт в объеме, пока не полезет за край посуды.

Для них и власть поэтому никогда ничего не делает, что они не могут внятно сформулировать, чего хотят. По жизни бормочут какую-то галиматью типа «власть – советам, миру – мир, а нам самим ничего не надо, лишь бы в Никарагуа детишки не голодали». Вот и будет вам ни кара, ни гуа.

– Хорошо, что ты приехала, – искренне улыбнулся он в ответ на её бесконечные претензии.

– Ты… правда рад? – осеклась она и совсем растерялась.

– Очень.

Не передать, как рад! Он не врал. Ему действительно повезло, что она сообщила об этом именно сейчас. А то могла бы лет через двадцать явиться с благой вестью: «Ах, ты не знал, скотина?». Такие бабы не только в людях плохо разбираются, но даже не знают физиологии. Они убеждены, что мужик должен догадаться сам, кто там от него на сносях, как будто это он залетел. Всегда негодуют, как он смел ничего такого  не почувствовать, как щелчка при вскрытии сейфа, что ли. Хотя и мог бы догадаться по тому азарту, с каким она ринулась в эти бесперспективные отношения, как слабый цветок, пробуждаясь навстречу весеннему солнцу, не отдаёт себе отчёта, лезет из земли, рискуя обжечься об острое лезвие снега, но мощный инстинкт продолжения жизни диктует такое неосмотрительное поведение. Он предпочёл этим воспользоваться. Женщине никогда не понять, как это мужчинам удаётся сочетать бешенный интерес к ней и полное безразличие одновременно. С ней он поступил совсем просто. Узнал у знакомого спортивного врача, какие медикаменты могут спровоцировать выкидыш. Вырубил её при следующем свидании одним ударом, сделал укол и сам отвёз в больницу, когда процесс пошёл. И даже навестил её там, чтобы спокойно сказать: «Ты вообще понимаешь, что я могу тебя совсем убить? Ты мне мешаешь». Утраченный ребёнок был для неё как некий козырь, без которого она сразу сломалась. Она была в шоке, и даже не знала, куда можно обратиться с такой бедой. Она никогда не слышала от подруг, чтобы те козлы, которых они на себе женят «по залёту» или «по пьяни», так себя повели. А он никогда не считал, что сделал плохо, лишив её «радости материнства». Такие бабы не умею

убрать рекламу



т радоваться по определению, а дети им нужны для какой-то странной манипуляции. Они их больше ненавидят, потому что дети напоминают «того гада», который срать хотел на её книжные и киношные ожидания, каким должен быть настоящий мужчина. Они всю жизнь сортируют мужиков на настоящих и не очень, пока те имеют их по полной программе. Они не понимают, что жизни до их фантазий нет никакого дела. Жизнь проходит очень быстро и мимо них, женская в особенности. На неё слишком давит общество, что она должна  любой ценой оказаться замужем, ей надо  найти себе хоть кого-то, спешно хоть как-то родить, а она сама этого не хочет  – от этого все её беды. Она хочет жить как человек, а приходится быть женщиной. И если мужчина может спокойно предаваться своим желаниям, то женщине приходится придумывать другую роль, чтобы хоть чем-то отличаться от этой «безответственной сволочи».

А жена ещё считает таких простыми женщинами, которых грешно обижать! Они созданы для того, чтобы их обижали – это для них и есть любовь. Нет ничего сложней так называемых «простых» людей. Простота им нужна как маскировка чрезвычайно запутанного внутреннего мира, забитого под завязку противоречивыми требованиями мира внешнего, из-под которых упрямо пробиваются задавленные сокровенные желания, неразрешимый конфликт между «хочу» и «должен», когда одна часть человека старается соответствовать ожиданиям общества, а другая готова послать всех, куда подальше. Простой народ составляет большинство населения и предназначен для безропотного обслуживания государственной системы, которая для этого методично вбивает в мозги выгодные себе модели поведения и ненужные самим людям установки о долге и чести, о прелестях страданий и бедности, о необходимости хоть как-то жить дальше и плодиться, чтобы было кому обслуживать систему в будущем. Именно поэтому столько фальши, когда рядовой нищий обыватель начинает бормотать эти полные пафоса речи.

Если бы она сказала ему, что хочет замуж, хочет детей, хочет денег, он бы понял. Выдал бы её за какого-нибудь дурака, потому что таким вообще без разницы, за кого выходить, лишь бы отстали с расспросами, почему она ещё не там. И денег бы ей дал – он никогда не считал, что стремление к деньгам является чем-то плохим. Если бы он почувствовал в ней какую-то жадность до жизни, до любви, до счастья, а так одни сухие нотации слабого существа, заученные со слов других неудачниц. Если бы она повисла у него на шее и сказала, что хочет этого ребёнка, как память о лучших мгновениях жизни, то вполне возможно, он не стал бы так поступать. Ничего этого он не услышал.

Хотя дети на стороне ему по любому были не нужны. Он всегда старался контролировать близких, по возможности держать их в поле досягаемости, а тут его ребёнок будет расти у чужих людей где-то вдали. Это создавало бы для него сильный дискомфорт. Когда он уже был матёрым бандитом, какая-то дурёха в Райцентре проговорилась, что у неё ребёнок от него, девочка семи лет. Тогда как раз разваливалась экономика полным ходом, главы района пошли соревноваться, кто больше любовниц заимел, кто больше отмытых денег или откровенно бюджетных средств отвалил на ту или иную пассию. Заместитель мэра Райцентра в качестве отступных при разводе подарил бывшей супруге квартиру в Петербурге, а его второй помощник жил за каким-то лядом аж на три семьи с видом великомученика. Дескать, сам не хочу, терпеть этих сволочных баб не могу, но надо же кого-то опорочить – положение обязывает. Всем своим содержанкам выбил по участку земли и домику. Директор районного рынка ушёл от жены с двумя детьми, когда узнал, что от него родила какая-то юная засранка из неблагополучной семьи – благополучные-то семьи своим дочерям дают хорошее воспитание и образование, а не под сомнительных типов подкладывают. Никто словно бы не обратил внимания, что директора вскоре грохнули вместе с этой засранкой, а запомнили только, что перед этим он подарил ей шубу и шапку из ондатры, а ещё на дорогой машине катал. Рядовым ограбленным обывателям тоже захотелось поучаствовать в этой безумной игре.

Авторитет тогда уже «держал за вымя» лесное хозяйство, то есть был небедным человеком, поэтому кому-то показалось, что он тоже может подарить шубу. А ещё шапку. Надо только его «обрадовать» наличием внебрачного ребёнка, уж наверняка хоть что-то перепадёт. Стихийная нищета населения – страшное состояние. До каких только фантазий люди не доходят в её тисках.

На него как раз было совершено первое покушение, и трудно описать, в каком взвинченном состоянии он пребывал. Спешно услал жену и детей в Сибирь к надёжным людям и начал планомерную зачистку территории. И вот на фоне этого вылезает некая баба, которая делает такие неосмотрительные заявления на весь район! Правильно жена говорила: не гуляй там, где живёшь и работаешь. Мудрая женщина, слушать надо было. А эта женщина оказалась глупой, не только мозги, но и важнейшие инстинкты самосохранения не работают. Хотя и она вскоре поняла, что нарвалась на большую проблему. Это был не тот случай, когда щедрый богатый барин-дурак одарит её шубой и шапкой за флирт столетней давности. Шубу эту он сделает из неё самой, а шапку – из ребёнка. Выпотрошит весь род до шестого колена, чтоб наверняка. Пришлось спасаться бегством, на бегу доказывая, что она пошутила, чтобы спасти хотя бы ребёнка, который никакого отношения к Волкову не имел. Никто так и не узнал, кто отец девочки. Скорее всего, этого не знала и сама бестолковая мать. Убежать они успели только до Эстонии, где их трупы выловили из залива в районе Виймси. И никто особо не выяснял, как они туда попали. Потому что бегство русских женщин в Европу стало массовым, и оставалось только догадываться, чего в великой державе творится, что её дочери так драпают оттуда, надеясь обрести счастье в роли стриптизёрш и разнообразной прислуги для зажиточной западной публики.

Больше такими глупостями Авторитета не донимали. Охоту отбил раз и навсегда. Конечно, до жены доходили слухи о некоторых его выходках по женской части, но в целом он соблюдал конспирацию, чем отличался от прочих тузов общества, которые проказничали открыто и даже больше слухов о своих похождениях распускали, словно ради одной цели – поразить воображение уставшего ограбленного обывателя. Дескать, не для себя, а единственно для народа так расстарался. Иные могли не просто жене изменить, а в её же постель любовницу притащить: «Нам же пойти некуда».

В то лето, когда Маринка собралась устроить День города, в середине июля жене Авторитета исполнялось пятьдесят лет. Как мужчина, обладающий жёстким и грубым характером, он всегда терялся и становился совершенно беспомощным в решении вопроса, что подарить жене. В провинции, где будни и праздники мало чем отличаются друг от друга, где выходные используются не для отдыха, а для дополнительной работы, люди вообще как-то проще относятся к разным датам и юбилеям. Поэтому у Авторитета если чего и появлялось для жены, он никогда не дожидался праздника или определённой даты, а сразу же отдавал без лишних слов. Даже стихи дарил: «Это самый лучший день в году – день рожденья солнца моего». И такое было. Но очень давно. А когда они только поженились, он подарил ей огромный кусок брезента и лотерейный билетик. Ему это выдали к зарплате на заводе. Уже тогда по стране была традиция часть зарплаты выдавать всяким барахлом или сухим пайком. Словно людей приучали, что скоро вместо денег будут выдавать всё, что только на ум взбредёт. Жена сшила из этого брезента ему куртку, а себе юбку. В эпоху дефицита была мода на одежду, сшитую из не предназначенных для этого материалов. А билетик оказался выигрышным, целых три рубля! Жена тогда сказала: «Да ты у меня фартовый».

Но тут как-никак юбилей, полвека, и двадцать лет из них посвящены ему. Ему посвящено даже больше, если учитывать, что год жизни с ним за два-три идёт. За столько лет близкие люди, казалось бы, всё друг другу передарили, так что глупо дарить какой-нибудь платочек или кастрюльку.

Он просматривал с утра отчёты о доходах и убытках своей организации и как бы между делом поинтересовался:

– Елена Георгиевна, не подскажите, что хотите получить на юбилей?

– Хорошую погоду, – ответила жена, заваривая чай.

– Нет, ты давай, колись. Кому полтинник, мне или тебе? Раз в жизни такое бывает, я же должен как-то отреагировать.

– Ой, только не убей никого на таких радостях.

– Я тебе шубу подарю, – словно бы спрашивал он её. – Длинную, а?

– Куда она мне? Тут в бывший кинотеатр на распродажу привозили куртки и пальто из Белоруссии. Очень хорошие: прочные, тёплые, не промокающие, современного покроя. Как раз для наших дождливых зим и морозных вёсен. Даже жена нового мэра себе купила.

– …за пятьсот баксов.

– За полторы тысячи рэ.

– Да я про шубу! Шуба столько стоит.

– Котя, в наши дни и носовой платок можно купить за миллион баксов, если выяснится, что в него сама Мэрилин Монро сморкалась. Зачем такие траты на то, что можно купить в сто раз дешевле? На вокзал привозили конфискат с таможни, и там были очень приличные шубы за…

– О чём ты говоришь? Вот я пойду туда подарок выбирать! Хорош, скажут, Волков, жене контрабандную шубу берёт.

– Ха-ха-ха, да не нужна мне шуба, кто их сейчас носит? Зимы мокрые, шуба намокнет, будет весить, как доспехи рыцаря.

– Нет, я же должен чего-нибудь тебе подарить, ты войди в моё положение!

– Тоже мне задача. Подари чего-нибудь для проформы, какой-нибудь платочек…

– Ага, и духов пузырёчек.

– А к нему ещё цветочек… Или знаешь, что…

– Что?

Жена задумалась, и он понял, что у неё есть какая-то мысль по поводу подарка. Она села рядом и всё обдумывала, как это сказать.

– Неужели автомобиль? – спросил он в шутку, так как знал, что она никогда не станет просить дорогое барахло только потому, что у него есть возможность всё достать.

– Нет. Ты знаешь, что нашему городу семьсот лет исполняется?

– А чего не восемьсот?


убрать рекламу



>– Тут хотят даже какой-то День города провести.

– И пусть проводят, кому надо, – прищурился он. – К нам-то какое это имеет отношение?

– Да без тебя-то у них мало что получится, – просто ответила жена.

– Послушай, это тебе, а не городу исполняется пятьдесят лет.

– Зато городу исполняется семьсот лет.

– Я не хочу и не буду дарить подарки городу на его юбилей!

– Да, но я свои полвека провела здесь, в этом городе…

– Вот и получишь за это шубу! – Авторитет начал выходить из себя.

– Не надо мне шубы.

– А я сказал, будешь в шубе ходить!

– Посреди июля?

– Да!

– И чего ты вскипел? Не хочешь выполнить мою просьбу – не надо.

– Это не твоя просьба, а… Слушай, я догадываюсь, кто это тебя надоумил! – уже грозил он пальцем. – Я до них доберусь и такой им праздник устрою, что до следующего тысячелетия вспоминать будут…

– Вот только посмей! Доберётся он до людей, которые вообще праздников не видят.

– А ты готовься к шубе, повторять не буду.

– Ха-ха, да не нужна мне шуба. В самом деле не нужна. И что с того, что мне стукнет пятьдесят? Отчего люди такое значение придают цифрам с нулями на конце? Зачем ради этого устраивать какие-то особые торжества, делать широкие жесты? У меня и так есть всё, о чём только может мечтать даже самая привередливая женщина. У меня есть дети, дом, деньги. Ты вот у меня есть, такой сердитый.

– Да уж, такое «счастье», как я, мало кто выдержит, – обнял он жену. – Дети, дом, деньги, как правило трёх «дэ». Я тоже на «дэ»? Дурак, что ли?

– Добытчик.

– Долларов и «деревянных».

– И других даров драгоценных.

– Ну, захвалила. А поцеловать?

– Перебьёшься…

– Нет, правда, скажи, чего ты хочешь на день рождения?

– Чтобы ты дома был, а не на своих разборках.





В июле я пошла в отпуск и в первый же день решила навести порядок в домашней библиотеке. Редко её перебираю, но когда книги уже некуда складывать, потому что все домочадцы их постоянно покупают, то приходится просматривать, что уже есть в наличии, и утрамбовывать, сжимать, «архивировать», так сказать, чтобы было куда поставить вновь прибывших в книжном полку. В результате находятся книги-близнецы: два «Овода», два «Чапаева» и целых три «Василия Тёркина»! Один «Овод» из серии «Школьной библиотеки» Лениздата в стандартной мягкой обложке – кто учился в школе в советское время, наверняка имеет книги этой серии. Другой «Овод» старинный, 1946-го года издания. В переплёте из чёрной ткани безо всякой пропитки с некогда золотым тиснением, хотя от «золота» уже ничего не осталось. На обороте обложки цена: «6 р. 20 коп.». Купил эту книгу ещё мой дед. Она и подписана им на форзаце: «На память дочке (это моей маме) в день окончания 1-ого класса гимназии». Дед всегда подписывал книги, если кому дарил. И дорога она именно тем, что он держал её в руках.

Один «Чапаев» куплен в семидесятые годы, а другой тоже «старинный», с утерянным титульным листом, так что и не узнать, в каком году была издана книга. Но я точно знаю, что приобретена она кем-то из старшего поколения семьи. Напечатана книга, как ни странно, на очень хорошей, почти глянцевой тяжёлой бумаге, отчего книжный блок небольшой толщины получился очень увесистым. И шрифт такой, какой сейчас редко где используют – по-моему, он называется Академической гарнитурой. Я его узнаю из тысячи: именно таким шрифтом были напечатаны книги моего детства. Там ещё буква «р» похожа на греческую «ро», буква «з» с петлёй внутри, а больше всего мне нравились «ц» и «щ», у которых выносная перекладина выполнена в виде изящной завитушки.

Три книги Твардовского оказались одинаковыми, как на подбор, все из серии «Школьной библиотеки».

– Вот накупили книг, а ничего не читаете! – ворчит отец. – Кто же это «Тёркина» купил в таком количестве? Ну, одну книгу я купил, не спорю. Другую… кажется, тоже я… Я же не знал, что она уже есть!

Мы посоветовались и решили старинные книги Войнич и Фурманова оставить дома, а остальные отнести в городскую библиотеку к Марине. Она удивилась такому раритету:

– Даже не помню, когда в последний раз у меня такую древность спрашивали. «Овода» ещё помнят, а вот «Чапаева»… Слушай, сама поставь их на ту полку вот туда под потолок. Там как раз собраны книги, которые сейчас никто не читает.

В библиотеке из посетителей была только Вероника, да ещё дети класса пятого-шестого. Вероника как всегда перебирала дамские романы, а школьники вертелись у компьютера, копались в Интернете и хихикали, когда натыкались на какую-нибудь «клубничку». Тогда Марина грозилась отключить компьютер, и они начинали притворно пищать, что это случайно получилось, а на самом деле они ищут какой-то реферат.

– Маринка, где тут был роман, не помню названия, – что-то ищет Вероника, горячая поклонница незамысловатых историй про любовь, «которая больше утомляет, чем радует». – Какой-то «Ангел судьбы» или «Демон жизни». И автора не помню.

– Не мудрено всех этих ангелов и демонов перепутать. «Дикие ангелы», «Ангелы ада», «Грешные ангелы» – вам каких надо?

– Может, «Судьба ангела»…

– Ага, «Судьба резидента».

– Да ну тебя! Там главные герои, юноша и девушка, любят друг друга, но расстаются.

– Это естественно, стандартная завязка.

– Её отец выдаёт замуж за какого-то фермера – дело в Англии позапрошлого века происходит. А юноша вдруг получает наследство, так как выясняется, что он является незаконнорожденным сыном лорда.

– Батюшки светы, как содержательно-то! – насмешливо всплеснула руками Марина.

– Героиня вышла замуж за своего фермера, но родила не от него, а не помню уже, от кого…

– Ха-ха-ха!

– Ну, дослушайте вы до конца! – шикнула на нас Вероника. – Этот потомок лорда тоже женился на какой-то знатной даме, и она тоже родила, но…

– Не от него, – закончили мы хором.

– А вы-то откуда знаете?

– Таков закон жанра, – объясняет Марина. – Все рожают не от того, от кого ожидается, в брак вступают не с теми, кого любят, а совсем с другими, ну и так далее. Типичная фантазия прыщавого подростка из неблагополучной семьи. Мне иногда кажется, что современную беллетристику и сценарии к сериалам «про либофь» создают какие-то несчастные недолюбленные дети, спьяну заделанные и обиженные на взаимоотношение полов с рождения… Ну, чем всё закончилось в этом «Вертепе разврата»? Хотя и так понятно, что свадьбой.

– Откуда ты знаешь? – снова изумилась Вероника. – Неужели читала?

– Да боже сохрани! – перекрестилась Марина. – Я рассуждаю опять-таки по закону жанра.

– И чья была свадьба? – решили мы проверить её литературную дедукцию.

– Этого я не могу сказать. Тут возможны разные варианты – всё зависит от фантазии автора.

– Там внуки главных героев поженились, – раскрыла карты Вероника, – а они сами уже старенькие стали, и незаконнорожденный потомок лорда говорит уже вдове фермера в самом конце, что им самим не довелось прожить жизнь вместе, так пусть хоть внуки за них это сделают.

– И зачем тебе эта книга ещё раз понадобилась, если ты её уже читала?

– Перечитать хочу. Про любовь как-никак.

– Да, такие книги надо перечитывать, потому что эти «Ангелы страсти» или «Страсти ангелов» выветриваются из головы прямо в процессе чтения.

– А что же ещё читать? Это и есть женская литература, написанная женщинами для женщин. Женщинам свойственно мечтать о любви, описывать красивые истории…

– Женщинам не свойственно трещать о любви – им свойственно любовь чувствовать, жить в любви. А размазывать о чьих-то половых похождениях – удел мужиков. У птиц именно самцы заливаются трелями о любви, чтобы своё получить и дальше порхать себе, как стрекоза беззаботная. Чего красивого в такой литературе? Чего красивого, когда героиню все имеют, кому не лень, кроме её «жениха»? Это только в мужских представлениях такая баба цену имеет, наверняка, они такие истории и придумывают.

– Ну, здрасьте-приехали, вот автор написан: Сюзанна Глоуз, женщина.

– Ага, найди мне биографию этого автора. Это всё копирайтеры какие-нибудь пишут, студенты филфаков или учителя литературы на пенсии, распространители подписывают каким-нибудь звучным англосаксонским именем типа Джоан или Гертруда. И получается знойная белиберда за авторством некой загадочной Жаклин Делакруа, а на деле какая-нибудь Настя Метёлкина из Мытищ корпела, чтоб лишнюю копейку к своим грошам на кафедре приложить. Секс по телефону в чистом виде, где тоже работают пенсионерки разговорного жанра, а все думают, что это настоящие сексапильные красавицы томно дышат. Реальной красавице больше заняться нечем, как по телефону «снимать штаны» с какого-то закомплексованного пошляка и полудурка. Реальная-то себе занятие поинтересней найдёт. Многие эти авторы – наши современники и даже соотечественники, «косят» под английских или французских романистов прошлых веков. Ну, не подпишешь же книгу «Возьми меня нежно» или «Люби меня страстно» именем её реального создателя, какого-нибудь Вити Пяткина, нищего доцента из архива литературного института. Кто её купит под таким авторством? Подписывают звучным импортным именем, естественно, бабским, потому что это любимое занятие мужиков: всё худшее в себе приписывать женщинам.

– Даже странно, что библиотекарь так рассуждает о литературе, – заметила Вероника, на что Маринка заявила:

– Именно библиотекарь и может так рассуждать. Я смотрю на вас, как вы годами мусолите эти романы «про либофь», а в реальной жизни живёте только с алкашами и женофобами, таскаете их на себе с гулянок и попоек, а они вам за это детей делают. Впору справочник по стрелковому оружию перечитать или учебник рукопашного боя с полки взять. У меня соседка тоже этими аморами-лямурами зачитывается. У неё муж с братом пьют, уже сына втянули в свои попойки, а она спрячется от них в дальнюю комнатку, забьётся в угол и читает о

убрать рекламу



доблестных рыцарях и прекрасных принцах, которые способны и жизнь женщины сделать столь же прекрасной. Дочь ей сказала: «Мама, ты дура, у тебя нет семьи. Ты создала дом бытовых услуг по обслуживанию самых бестолковых мужиков». Она и дочь пыталась так же воспитать, как прислугу для этих бездельников себе на смену, но та их всех послала и в Китай жить укатила. Она мне говорит, что всегда гордилась, что у неё мужская семья, много мужчин в доме, защитников и помощников, а те сели на шею и поехали. Один мужик на шее – это для бабы не нагрузка, но тут толпа целая. И вот она живёт в таких сложных условиях, а читает о любви. Которой нет. И никогда не будет. Словно из кубиков с буквами «о», «пэ», «жэ» и «а» пытается собрать слово «вечность». Вся жизнь у неё на это ушла. Религию не зря называют опиумом, она обещает жизнь вечную: не получилась эта – в следующей счастье тебе будет. Но другой жизни не будет. И вот на что она у тебя просрана, сказать по-русски, жизнь единственная и неповторимая? На чтение романов в перерывах между обслугой пьяниц и дебилов. Иногда ко мне прибегает, кусками зачитывает: «Мариночка, послушайте, как прекрасно описаны отношения благородного рыцаря с хромой дочерью шарманщика, которая стала самой счастливой женщиной». Я ей говорю, что надо своей жизнью заниматься, хотя бы алкашей этих разогнать.

– Ага, и остаться одной.

– Да. Потому что это неплохой вариант в спивающейся и постоянно ноющей стране. Чего вы все так боитесь одиночества? Вы его видели, что ли? Мы всю жизнь сидим в коммунальном гвалте. Я выросла в коммуналке, потом брат туда жену притаранил, племянники пошли, я просыпалась: тому штаны подай, этому тарелку поднеси, там ещё кто-то права качает в таких бесправных условиях. Они мне надоели на три жизни вперёд! В туалет – очередь, умыться – очередь, к плите – очередь. Это где ещё такое извращение есть, чтобы в собственном доме очередь ждать, когда тебе дадут нужду справить? Зубы чистишь, рядом посторонняя бабка свои вставные челюсти полощет, в твоё полотенце через плечо кто-то нос вычищает. Романтика! И при таком раскладе наши бабы-дуры боятся одиночества, как огня. Мне хочется в морду дать таким, кулаком прямо, чтоб мозги наверняка на место встали. Когда слышу, как кто-то на одиночество плачется, что на его жилплощади никто больше не отирается, кажется, что человек придуривается. Ты не понимаешь, какое это счастье – жить одной. Вы бы попробовали – вас бы потом за уши оттуда не вытащили, какой это кайф! Дома всегда порядок, ничьи обноски и объедки не валяются, никто поганый характер не демонстрирует, за неимением ничего другого, своим говном не грузит. Просыпаешься, когда тебе удобно, а не время пришло кому-то завтрак подать или сопли подтереть. У меня кузина получила квартиру в Металлострое, двадцать лет её ждала от предприятия, до сорока жила у родителей в двушке с пьющим братом, да ещё сестра там ютилась с двумя детьми и парализованным мужем. Восемь человек на двадцать квадратных метров! Особо опасных преступников в таких условиях не содержат, как у нас законопослушные граждане «живут». Не срок отбывают, а всю жизнь тратят на эти скотские условия, без шансов на улучшение. В Крестах уже бунтуют, что в камерах, рассчитанных на шесть человек, держат в четыре раза больше, подследственным приходится спать по очереди, а это нарушение прав человека.

– Говорят, что Кресты скоро куда-то под Металлострой вынесут.

– Нас скоро всех куда-нибудь вынесут. Смотришь американские или английские фильмы и в глаза бросается, что люди там живут в коттеджах. Плохие, хорошие, злые, добрые – на всех места хватает. А наши снимают фильмы, что в красивых домах только сволочи живут, которые с жиру бесятся, так что приткнитесь там в своих хрущёвках и радуйтесь, что есть угроза в хорошие люди угодить. У них земли в несколько раз меньше, чем в России, населения в разы больше, а у нас и места навалом, и строительных материалов каких только нет, но население распихано по кладовкам, по сволочным каким-то «отдельным» квартирам, когда тридцать квадратов делят картонными перегородками на камеры, где умещается кровать и тумбочка – ну, камера на большее и не рассчитана. Видела в зоопарке клетку с тигром или медведем?

– Угу.

– Я сразу заметила, что эта клетка больше наших квартир. Потому что, если медведю, тигру или любому другому зверю не дать определённое пространство, какое ему требуется, он устроителей зоопарка рвать начнёт. Он погибнет, но жить, как сволочь, не будет. Дикий зверь уважения потребует к своим привычкам, а люди утрамбованы как микробы в пробирке. А чтобы человек чувствовал себя гражданином в своей стране, чтобы дорожил этим гражданством и защищал государство, ему надо как минимум сто квадратных метров жилья только для личного пользования и развития. И земли соток пятнадцать-двадцать. Вот тогда он будет за эту землю держаться, будет её облагораживать, обустраивать. А у нас эти сто метров делят на три квартиры и в каждую утрамбовывают два-три поколения семьи. Почему у нас всюду заборы покосившиеся, здания облупившиеся, в домах антисанитария, грязно, неуютно? А потому что нет хозяев. Потому что зять с тёщей по тридцать лет выясняют, кто в квартире её прабабушки главный. Потому что родные братья какой-то клочок огорода в четыре сотки делят на три семьи. Потому что невестка хочет ремонт сделать, а свекровь против: «Ты тут никто». Так и живут в смраде. Всю жизнь живут, словно потом другая будет, настолько у людей нарушено ощущение времени. И все к этому настолько привыкли, что воспринимают, как норму. В комнатах как в камерах койки в два-три яруса, банально обои поклеить невозможно, потому что некуда этот хлам вместе с людьми вынести хотя бы на пару дней.

– Мы на лестничную площадку выносили.

– Некоторые спят на площадках, пока краска не просохнет. А была бы у каждого человека своя квартира, он бы занимался её обустройством, а не на грызню с роднёй жизнь тратил. Ведь это же совсем другое дело, когда зять придёт в гости к тёще раз в квартал, а то и реже, красивый, причёсанный, с букетом цветов: «Здравствуйте, мама, давайте чай пить». Уже совсем другие отношения! А когда все вместе свалены в кучу на всю жизнь, немытые и нечёсаные бабы снуют с тазами и кастрюлями, зять тут же ходит, пузо через рваную майку чешет и зевает, издавая звук, как сирена подводной лодки – какое тут может быть между людьми уважение? Достаточно посмотреть на наших людей в домашней обстановке, чтобы понять, насколько они в депрессию погружены, как сильно презирают себя и близких. Где только рванину такую достают? Раньше хотя бы оправдывались, что дефицит был на одежду, но сейчас-то всё завалено дешёвыми шмотками, можно приемлемо одеться на все случаи жизни, чтобы себе нравиться, а они продолжают шнырять в обносках: «Чё такова, меня ж никто не видит! Чего наряжаться, я же дома». А где написано, что дома именно так надо выглядеть, будто тобой заводскую трубу чистили? И «никто» – это в нашем понимании свои, домочадцы, самые близкие люди. Культурные деятели, которые могли бы повлиять на сонных клуш и воров у власти силой искусства, комедии снимают, как это весело – жить в коммуналке, какие там смешные клоуны обитают. А это – ад. И не дай бог там никому оказаться. Потолки такие низкие, что высокие красивые люди со временем превращаются в сутулых карликов. Лишь бы побольше этажей нагромоздить, распихать население, как по полкам забитого шкафа. И вот кузина двадцать лет на очереди стояла, а как сорок лет стукнуло, пошла брать администрацию на абордаж. Ей эти рабовладельцы, естественно, сказали, что ей, как бездетной рабыне жильё вообще не полагается. Вот если бы она нарожала рабёнков, да побольше, тогда бы ей оторвали от сердца государства лишний квадратный метр, а так – плохо тужилась. Она двенадцать лет встречалась с женатым, он все эти годы обещал развестись, пока до неё не дошло, что ему и так удобно. Стандартная ситуация из жизни классической дуры. И она им доказала, что хроническим лохам и неудачникам, к классу которых она относится, надо презервативы бесплатно выдавать, чтоб их вообще не было, таких придурков. Рабовладельцы хихикать сразу перестали, главный только царственно обронил: «Дайте вы ей каморку, которая от рабочего Свиридова осталась, ну, который на прошлой неделе удавился, когда жену спьяну пришиб». И получила она свою квартиру! Отдельную! Неделю ревела от такого потрясения, поверить не могла: первый раз в жизни у неё своя отдельная комната появилась! В сорок лет! Первый раз! Это такое счастье, кто не пережил – не поймёт. Как заключённый, которого из переполненной камеры выпустили.

– В отдельную камеру перевели.

– Пусть так. Сижу, говорит, после работы, чай пью, в окно на Неву любуюсь и кайфую. Так хорошо – не передать! Тишину слушаю, как люди любимой мелодией наслаждаются и наслушаться не могут. Только иногда из-за стенки дети пищат, соседи орут, друг друга давят, душат, режут, морду бьют, где по целому стаду в одну квартирку втиснуто. И везде оправдание: «Зато мы растим ребёночка». Ребёночек этот у них как главный козырь, основное оправдание такой несуразной жизни. Прикрываются им, как белым флагом при капитуляции, как только террористы делают. И не замечают, что из этого «ребёночка» вырастает такой же враждебно настроенный к своим неврастеник и послушно встраивается в общую систему очередей и переполненных клетушек. Домой иду, говорит, налегке, а другие бабы чуть ли не в зубах сумки со жратвой прут и идти домой не хотят: «Мой-то, сволочь, опять, поди, нажравшись в прихожей валяется, да ещё свекровь пилит, да её мать на соседнем диване в пролежнях помирает – хоть бы улететь куда от скотской жизни такой». Мужики ковыляют, тоже ноют: «Моя мегера меня сожрёт, что я в карты мужикам с прокатного аванс проиграл. Нигде реальным парням от этих сучек жизни нет». Не хотят люди домой идти, потому что нет у них дома своего. А она домой – бегом! Потому что там – никого. Только чай и Нева за окном. И тишина, как любимая музыка. Некоторые идиоты эту тишину сразу начинают глушить музыкой

убрать рекламу



, телевизором и прочим дерьмом, на то они и идиоты. Они не понимают, какое это счастье, когда тишина и нет никого, что идеальная семья – это её отсутствие. Особенно, когда такая вражда между людьми. Её женатик сразу прискакал, как о квартире прослышал, натоптал, нагадил, половину холодильника сожрал, спуск воды на унитазе сломал и сам слился: «Завтра вещи перевезу, готовь диван с телевизором». А она его не пустила. Словно прозрела: зачем ей это мурло гулявое? Вонючий, плешивый, сопливый, кряхтит постоянно, трещит без умолку на излюбленную на Руси тему «все тупые кроме нас», да какой он честный и порядочный на фоне тотального падения нравов. Никаких интересов, только пожрать да потрахаться. Конечно, двенадцать лет назад какой-то товарный вид имел, но она-то какой дурой была, что молодость на него угрохала. Жалеет теперь об этом не передать как! Оказалось, что от этой «замшелой любви» не так-то легко отделаться – его жена пожаловала: «Совести у тебя нет! Мы в такой же комнате вшестером ютимся, да ещё брат из тюрьмы вернулся, дочь вот-вот родить должна, а она тут одна живёт! Да где это видано, ишь, барыня какая! Вот как нашего человека квартирный вопрос меняет, уже родню любовника узнавать не хочет! Думаешь, ты одна у него такая? У него таких на каждом полустанке, но я настояла, чтобы на тебе выбор остановил, потому что у остальных ни кола, ни двора, только ноги перед чужими мужьями раздвигать мастерицы. Одна от него десять абортов сделала, теперь с меня возмещение ущерба требует. Другая родила мал-мала-меньше, хотя у него этого добра ещё в трёх городах. А тебе повезло, что здоровье на вредном производстве разрушила и родить не можешь. Ты войди в наше положение! У меня дочь от сожителя сбежала, потому что он её солдатским ремнём бил, доказывал, раз квартира его, он имеет право творить там, что пожелает, а желают такие господа почему-то только бабам рёбра ломать. Но ты-то совсем другое дело, ты же женщина, человек, ты же не будешь вот так, а? Я бы своего дурака тебе без контрибуций отдала, внуков к себе забирали хотя бы на выходные. Если в этом углу шкаф передвинуть и его кровать поставить, то места на всех хватит».

– Ха-ха-ха, офигеть!

– Кузина поняла, что придётся настоящую оборону держать: уже кровати свои примеряют, рулетками щёлкают. Вытолкала эту кошёлку взашей, они с мужем ей на двери замок взломали и неприличное слово нацарапали. Пусть царапают: дверь сменить – не коммуналку расселить. И так до неё жених попёр самый разный, что только успевай отшивать! Душные, скучные, неумные. Умеют только газеты пересказывать, себя нахваливать, как повезёт той дуре, кому этакое говно достанется, и щеголять знанием, кто такой Перес де Куэльяр. Без конца травят байки, которые все миллион раз слышали, затёртые анекдоты, которые не умеют рассказывать, замыленные приколы, сам же ржёт как лошадь, словно что-то невозможно смешное сказал. Все как один с харей «никто не ценит и не понимает мирового парня». Как роботы. Одни правильные поступки выдают, другие – дурные, но и те, и другие с таким видом, словно не для себя стараются, а чужую программу отрабатывают. Опухшие папашки, которые молодость угрохали на пьянку, как тогда учила реклама, а теперь реклама им сказала: надо быть главной семьи и детишек растить. Для них это такая ломка сознания, что каждому при жизни памятник можно ставить! Что по телику ни скажут, всё воплотят! Роботы, одним словом, своего лица вообще нет. Им и баба-то живая не нужна, а такой же робот дай-подай-принеси, слащавая тошнотворная кукла. Любую на кухонный комбайн променяют, на железку. То крутых братков из себя изображали, то в кулинары переквалифицировались, лишь бы доказать бабе, что она хуже их во всём. Страна идиотов, блин. Баба молодая была – никому не нужна. Зачем ей эта байда в сорок лет? А потом дошло до неё, что она, как и прежде никому не нужна, просто наличие квартиры в глазах «бескорыстного» мужского племени придало ей огромную привлекательность. Какой-то пятидесятилетний лось прибежал: «Меня мама выгнала, не дайте погибнуть, я тут в уголке могу жить, мне много не надо. А давайте валетом спать!». Как будто кто-то жаждет лицезреть его ноги на соседней подушке. Другого мать сама привела: «Забери ты у меня эту орясину, Христом-богом молю». Но всех переплюнул болван, который к ней свою брюхатую сожительницу припёр с ребёнком: «Тебе же мужик нужен. Я тебя буду обслуживать по природной части, а ты сдай угол этой торбе – её муж из дома выгнал, что она от меня залетела. Понятно, досадно мужику, что жена шлюхой оказалась, но зачем же сразу из дома выгонять, вот странные люди. Мне-то её вообще вести некуда, сам у бывшей жены живу с её новым хахалем». Ей иногда казалось, что это галлюцинации на почве получения отдельного жилья, которое она двадцать лет ждала, что такого просто быть не может, чтобы люди так опустились. И понимает их, как саму себя, и жалко, и поубивать хочется. А вы так запуганы одиночеством, что всё время стремитесь заполнить жизненное пространство хоть каким-то дерьмом, чтобы оно рыгало, пердело и матерно комментировало в подробностях, как ему «эта курва» дала. Чтобы каждое утро доставало, что не может свои штаны в собственном доме найти, так голова занята проблемой интеграции в Залупостане каком-нибудь. Левую ногу воткнёт в свой правый ботинок, правую – в туфлю жены, так и пойдёт. Она ещё виновата будет, что вовремя ему нужную калошу не пододвинула, а он сам на «такие пустяки» внимание не обращает, так душа за политическую ситуацию на Украине изболелась с метастазами в задницу.

– Ты рассуждаешь как феминистка.

– А что это? Очередной вымысел СМИ, о котором все говорят, но никто его не видел – феминизм этот пресловутый. Что под ним понимают – не каждый патологоанатом скажет. Феминизм – это перестройка общества в связи с массовыми убийствами мужчин мужчинами. Как где какая война прокатится, там тебе и феминизм. Бабам замуж идти не за кого, появляется огромное количество женщин, которые никому не нужны, но на них при этом давят: «Вы сами виноваты , что вас замуж никто не берёт». Эти женщины выпадают из общественной структуры, где каждая обязана  иметь семью и детей. И никому не интересно, что женщине не с кем это создавать, потому что мужской мир не привык признавать свои «перегибы». Они скорее предложат бабам «альтернативные пути» решения проблемы в виде унизительного положения жалкой и безликой любовницы гулящего направо и налево козла или героической матери-одиночки с благородным жертвенным ореолом мученицы, а то и до пропаганды гомосексуализма и однополых браков дойдут. Мужчины после войны не только ни в состоянии обеспечить женщин возможностями для самореализации и местом в обществе, но и достойной работой и заработком. Рыночная стоимость мужчины растёт, а женщины – падает, что сводит вероятность брака для неё фактически к нулю. Остатки мужчин на женитьбе вовсе не заморачиваются, поскольку могут получить всё, что хотят, просто так. Вот женщины и придумывают – вынуждены придумывать – какой-то дурацкий феминизм, чтобы отбиться от таких обвинений: «Нам ваше замужество и даром не нать». Оно им и не светит при таком раскладе, когда мужики спиваются или истребляют друг друга на войнах миллионами! А уцелевшие при этом ещё гаденько хихикают, как бабы выкрутятся из этой безвыходной ситуации: «Эти старые девы с ума сходят, потому что никто их не трахает! Им пора разродиться (да побольше), а они всё дурью маются, гы-гы-гы!». И ни один даже мысли не допускает, что рост числа неустроенных и никому на хрен не нужных женщин – это позор мужчин. Но мужчины по природе своей настолько хитры, что ведут себя так, будто они тут ни при чём. Это когда с ними что-то случается, весь мир обязан в это вникать. А когда с бабой проблемы, они только дурашливо хихикают и попутно делают вид, что важным делом заняты: блядством, пьянством или войной. А что такое эти их войны? Желание безнаказанно убивать друг друга, насиловать беззащитное мирное население, а потом отступать с выражением лица «здесь не наливают».

– Ха-ха-ха, ну, Маринка, ты отжигаешь! Так войну обосрать. У нас же всё патриотическое воспитание, собственно, только на военных примерах и держится. Назови хоть один патриотический поступок вне войны – таких просто нет в нашей пропаганде. Война всегда была и будет. Она, в конце концов, даёт толчок в развитии промышленности и чего-то там ещё. Она разрушает, чтобы потом можно было построить ещё лучше. Вон Грозный как отгрохали – видали по телику? Современный мегаполис с небоскрёбами!

– Подруга, ты загнула, – присвистнула Марина. – Нам это «отгрохали» и в будущем веке не светит, хоть сотри нас с лица земли. Наши деревни восстанавливать никто не будет, в уцелевшие бараки распихают из землянок, а после землянок любой сарай раем покажется. Но зачем людей уничтожать? Тоже для «улучшения»? Есть модная теория, что война является естественным отбором, но качество людей после каждой войны только хуже. Достаточно поколение наших прадедов сравнить с поколением нынешних хлюпиков и нытиков, при которых поневоле феминисткой станешь.

– Войны бушевали не только в Европе или России, – удивилась Вероника. – Почему же на Востоке феминизма нет? Там постоянно резня идёт. А в Африке сейчас что творится?

– Потому что в Европе раньше всех изобрели оружие массового поражения и первыми научились «лёгким движением руки» истреблять сразу целые армии. В то время как в Африке и на Востоке ещё кольями воевали – много ты убьёшь кольями-то? На Востоке не воюют именно с мужчинами, там вообще всех подряд убивают. Африканцы и азиаты допрыгаются, что и их бабы будут вынуждены научиться жить без мужиков. Столетняя война в Средние века за сто шестнадцать лет унесла жизни всего нескольких тысяч человек. Это ни в какое сравнение не идёт с любой современной войной, когда тысячи человек гибнут в первые же дни войны, если не часы.

– Но люди воюют за идею какую-то, за высшую справедливость…

– Да сейчас! Все войны ведутся только ради самой войны, а их значительность и идей

убрать рекламу



ность специально раздувают, чтобы гнать людей в атаку. Кто там через десять-двадцать лет вспомнит, кто такой Хусейн или Пиночет, и что они собой представляли? А ведь за них люди убивали и убивают своих же соплеменников тысячами, десятками тысяч. Чего им всем не хватает? Зуд какой-то начинается в известном месте, вот тебе и война. Женщина в плохом настроении может просто тарелку разбить, накричать. А у мужиков чуть что, так сразу войну им подавай. Да ещё орут: «Это всё из-за баб!». И делают миллионы женщин вдовами, создают из них уродов, которые вынуждены рассчитывать только на себя, а потом фыркают: «Женщины стали такими ужасными, такими мужественными, сильными и грубыми! С чего бы это?». А когда у женщины есть хорошие перспективы в личной жизни, есть кого любить и быть любимой, то зачем ей участвовать в каких-то дурацких пикетах и демонстрациях «за права женщин», больше похожих на половую истерику или экстремизм? Феминистки именно потому и похожи на обычных истеричек, что это вопль отчаяния, так как женщин лишили возможности быть женщинами. Нормально живущей женщине и нафиг не надо становиться какой-то странной пародией на мужчину, заменять его на мужской работе, свирепо соперничать с другими женщинами за то жалкое зрелище, которое осталось от сильного пола. При этом мужчины продолжают игнорировать трудовой и экономический вклад, который вносят женщины в жизнь общества. Мужчины в какой-то момент вообще начинают фыркать, что женщины сами  присвоили себе «мужские» роли и функции. При таких мужчинах женщине приходится балансировать между домашними делами и карьерой, а мужчины только лениво обсуждают, что ей не всегда удаётся сочетать заботу о детях, ведение дома и работу. При этом они словно бы не замечают, что им самим вообще ничего не удаётся кроме пьянки и болтовни о том, какие все бабы – дуры: «Эти женщины все такие странные, сами не знают, чего хотят! Вышлибызамуж (уж чего проще!), нарожали бы народу побольше, а то скоро воевать будет не с кем. И всё из-за этих баб проклятых!». Но женщины по природе своей всегда подстраиваются под мужской мир, который только хвалится своей логикой на каждом шагу, но тупо не может понять, что созданное им же положение вещей требует изменения всей политики, законодательства и общепринятых взглядов на «семейные ценности», которые сами мужчины первыми же променяют на бордель и пьянку. Они продолжают вести себя так, словно в обществе царит традиционная модель отношений, когда женщины пассивно ведут дом и растят детей, а их активные и предприимчивые мужья работают и обеспечивают свои семьи. Чуть что, сразу дурачка включают: дескать, а что это с женщинами, чего это они какие-то пришибленные через одну, даже странно как-то, хм! Но после войн и при повальном алкоголизме тех, кто вернулся с поля боя, женщинам не с кем реализовывать всё то, к чему их обязало общество и природа. Не случайно о феминизме в России заговорили именно в девяностые годы, когда страну целое столетие выкашивали в революциях и войнах, а под конец она фактически спилась. А в Европе феминизм возник сразу после Наполеона. Наполеон скольких женщин вдовами и старыми девами сделал? Кто их там считал? А считаться с этим надо, потому что никому не нужные женщины тоже могут в армию объединиться, которая всё снесёт на своём пути. Потому как давно известно, что человек, не имеющий семьи, в большей степени склонен к участию во всевозможных авантюрах и потрясениях. И ради чего всё? Вот чего этот заносчивый коротышка не видел тут у нас в холодной и необустроенной России после своей солнечной Франции, где такая великолепная архитектура и мягкий климат?

И Марина показала в окно на заунывный пейзаж с покосившейся ржавой трубой над разрушенной котельной на фоне почерневших сараев, от вида которых даже Вероника гомерически захохотала.

– Все войны глупы, как и их полководцы. Мужчины постоянно придумывают какие-то поводы для драки, делят мир на разные нации и государства, чтобы было с кем воевать, и даже не догадываются, что сами собой представляют единую расу, в которой все они как один хвастливы, самонадеянны и любят только себя. Заморочены только на своём  безмерном тщеславии и не своих  женщинах. Чего делят, за что воюют с другими такими же хвастунами и эгоистами – сами не знают. Сначала уничтожают миллионы сильных и здоровых людей, а потом призывают слабые, искалеченные и деградирующие остатки нации размножиться до этих миллионов. Меня всегда смешили слова главного героя в повести «А зори здесь тихие», когда там немцы убили очередную девицу, которая «стихи читала и мечтала», но он считает, что «не это главное». А главное, что успела она нарожать детишек, а те бы – внуков и правнуков. Мол, не прервалась бы «ниточка в пряже человечества», как будто у нас эти ниточки бабе в мирной жизни перерезать не могут. Офигеть можно! Ещё бы пояснил, от кого нарожать. Они думают, что у бабы дети сами собой откуда-то вылезают, достаточно ей только в ладоши хлопнуть или ножкой топнуть?.. Нет, судя по той лёгкости, с какой у нас уничтожается население в пьянках и авариях, в войнах и всевозможных разборках и заварушках, мужики именно так думают.

– Но идея феминизма возникла в Европе или даже в Америке.

– Европу ещё больше войн сотрясало. Что касается Штатов, они развязали больше двухсот военных конфликтов во всём мире. Они постоянно где-то «присутствуют», насаждают демократию там, где она и нафиг не нужна. Америку европейцы и создали. Не индейцы, не коренные народы этого континента, а европейцы. Полмира копирует одну только Европу в моде, в культуре, в нравах. Россия, кстати, тоже. Франция фактически полностью колонизировала Африку, Англия делила с ней Восток, держала контроль над Индией несколько веков, испанцы и португальцы завоевали Америку. Вы представьте, сколько они своих солдат положили в этих войнах, если это продолжалось веками? Все почему-то уверены, что феминизма никогда раньше не было, что эта зараза только сейчас появилась и теперь так и пойдёт. В глубокой древности он периодически появлялся, матриархаты там разные, женское правление. Разве не было раньше женщин-цариц или министров? Да сколько угодно! А происходит это по банальной причине: мужики любят войну. Например, у викингов женщины всегда отличались большой активностью, участием в общественной жизни. Потому что викинги где-то постоянно рубились, им некогда было «учить» слабый пол. Иногда мужики настолько войной увлекаются, что истребляют друг друга почти до полного исчезновения, поэтому уже не в состоянии что-то в мире контролировать. А на кого всё взвалить? Естественно, на женщин. Человечество делится только на две половины – третьего не дано. Почему в Европе появилось движение суфражисток? А потому что возникла огромная армия никому не нужных женщин. В России до Революции даже ткачи и портные были мужчинами, редко можно было встретить женщину в профессии врача или учителя. Сами названия любых профессий были исключительно мужского рода, это до сих пор во всех европейских языках прослеживается. В русском языке слова «ткачиха», «повариха», «докториха», «портниха» изначально были насмешливо-оскорбительными с грубым «ха» на конце, как насмешка, что вот-де баба-дура за пределы кухни работать пошла, ну-ну, ха-ха. Фильм «Светлый путь» специально создали, чтобы гнать женщин на ткацкие фабрики – там уже до войны некому было работать. Во всём мире шло развитие промышленности, надо было кем-то заполнять заводы и комбинаты, а кроме баб как-то и некому, потому что мужики друг друга перебили на войне или в запое находились, что им не дали в Странной войне Чемберлена поучаствовать. Мужики – это же такая шкода! Друг друга на баррикадах перебили, нашкодили и хвост поджали: «Ой, чего-то мы увлеклись. А давайте на баб всё свалим! Они всё равно – дуры, ни о чём не догадаются. Давайте, придумаем, что они САМИ захотели с нами на равных вкалывать». Какая баба захочет в горячий цех или шпалы менять?

– В горячем цеху и мужчины до сорока лет не доживают.

– Почему у нас последние полвека в медицине, образовании, сельском хозяйстве, лёгкой промышленности работают преимущественно женщины? Потому что больше некому. Моя бабка всю войну работала на заводе на Урале, и их никто не спрашивал, хотят они этого или нет, это вынужденная мера была. Им не платили, а просто давали пропуск в столовую, где кое-как кормили, чтобы у них были силы и дальше вкалывать. А были такие, кто не мог работать, они просто умирали, в тылу тоже умирали, кто по старости и инвалидности не имел возможности работать. Так это и закрепилось, после войны пришли мужики искалеченные и с ума сошедшие от контузий, они уже не могли работать, только руководить.

– Но они же воевали с фашистами!

– По отношению к бабам они все фашисты. Где были политики, которых у нас зовут исключительно великими? Это работа политиков – предотвращать войны, не доводить до вооружённых конфликтов, сглаживать напряжённость, обеспечить боевую готовность страны, в конце концов, если бойни никак не избежать. Политиков ради этого во всём мире и терпят, только у нас какая-то непонятная каста из них создана. Ни черта не делают, армию развалили, командиров расстреляли, вместо оружия дали палки и призвали народ за их просчёты в работе кровь проливать. Мужики – это единая партия, нация, раса. Что они там между собой постоянно бодаются, развязывают войны, меряются письками – только законченные дуры в это вникают. Мужики так устроены, что никогда не сознаются в истинной причине дел. Они заявят, что это бабы сами «много воли взяли», отвоевали, стервы, понимаешь ли, себе равноправия, чтоб попутно с работой на вредном производстве ещё и домом заниматься, и в очередях стоять, и детей растить. Да хрен баба чего возьмёт, если мужик ей этого не позволит! Патриархальные русские мужики, такие вот косматые женофобы, которые слабый пол и людьми-то никогда не считали, стали вдруг добрыми и разрешили женщинам, что они хотят? С чего бы вдруг? В такую глупость только русская баба-дура и могла поверить. О чём гово

убрать рекламу



рить, если Хакамада собралась на каком-то совете безопасности выступить по поводу непрекращающихся терактов, от которых даже Москва не может себя защитить, гибнет куча народу каждый раз. Но пузатые чиновники её «на место поставили», заткнули, захлопали, дескать, открывала бы ты рот для чего-то более приятного с их точки зрения. Она и Кобзон оказались единственными политиками в России, которые не побоялись пойти в захваченный головорезами Театральный центр на Дубровке и вывели оттуда четверых заложников. Там же перебили почти две сотни человек, а им удалось хотя бы четыре души спасти. Вот она и решила поделиться соображениями. Эти пузатые ленивые бараны с глумливой ухмылочкой на роже туда не пошли, они по телевизору следили за развитием событий, наверняка, попутно своих жён матюгая, какие те дуры, что не понимают «важности назревшего фурункула политического момента индифферентных структур». И это в двадцать первом веке никто не желает женщину выслушать, а сто лет назад ей бы просто по шарам закатали, если бы она запросила каких-то прав для себя. У нас и женщин-то в политике нет как таковых, сидят для показухи, для услады мужских взоров, озвучивают только то, что мужики разрешат, чтобы государство считалось светским, что бабам слово дали.

– Зачем женщинам в политику идти? Там и мужчины-то ничего сделать не могут.

– Баба и не хочет туда идти, ей так пропаганда диктует, что она должна хотеть превратиться в мужика, потому что он себя доистребил в войнах и пьянках, а кто-то должен им быть. Пропаганда и не такое с людьми выделывает. Вы себе представляли в советское время, что в девяностые годы так остервенело будут рекламировать алкоголь, и полстраны сопьётся? Ни один советский гражданин в это не поверил бы, однако именно так всё и случилось. Кто-нибудь из опустившегося быдла в середине девяностых поверил бы, что скоро пропаганда перекинется на семейные ценности, и вчерашних алкашей заставят ходить с детской колясочкой и изображать из себя отцов и матерей. Мог себе кто-нибудь это вообразить? Но и это провернули. Потому что пропаганде всё под силу.

– Что плохого в пропаганде семейных ценностей?

– Ничего плохого. Беда в том, что подсаженный на алкоголь и разрушительные модели поведения человек уже не имеет тех качеств, которые нужны для мирной жизни. Не получатся хорошие отцы и матери из угрюмых и быдловатых пьяниц, которые царили в рекламе ещё совсем недавно. Этому не поддаются только люди, которые знакомы с механизмами внушения, но таких мало, особенно в нашей стране, где всё делается строем, коммунизм ли строят или в кабак идут. Человеческая психика может вместить в себя только один набор установок и привычных схем. Если среднестатистического лошка убедить, что быть потаскуном, пьяницей и под забором валяться – это круто, потом с этой иглы его не снять. Его можно запихнуть в другие ценности привлекательной картинкой или восхищением, как и всякий примитив, получится некое уродство, но он рано или поздно взбрыкнёт. Попрёт истинная сущность. Именно это и происходит во всех российских семьях периодически, когда «глава семьи» показывает своё истинное рыло и уходит в запой, изображает из себя мачо с какими-то затюканными потаскухами, которые любому дерьму в своих койках рады, потому что там десятилетиями никто не бывал. Именно этому посвящена вся так называемая «женская» литература «Как удержать врага в лоне семьи?». Он очень враждебно настроен к семейным ценностям, потому что это не его, ему другие установки вколочены в башку. Он очень страдает от несвойственной ему роли, вслух упрекает: «Квасил бы, как все нормальные люди, а так приходится своих же довесков из детсада забирать». Для него норма – быть скотом. Поэтому он так и гордится, что вот пришлось побыть человеком. И дико недоумевает, где награда за это.

– Откуда ты это знаешь?

– Из книг. Конечно, не из таких, как ты читаешь про одичавших ангелов, а так вообще вся информация в открытом доступе. Вон целая серия книг по технологии рекламы стоит, преподаватель университета принёс, дачу здесь в прошлом году снимал, а сейчас укатил в Штаты на ПээМЖэ. Книги оставил, чтобы не перевозить лишний груз. Там всё подробно расписано. Это тебе не убогого пьянчужку на себе женить, там руководство, как рулить целыми странами, массами, стадами, толпами. Да только не хочется.

– Почему?

– Потому что рулить можно только примитивом и быдлом, а хочется жить среди нормальных сильных людей, чтобы это был их осознанный выбор: просто нормально жить, а не соревноваться друг с другом, кто кому больше нагадит, кто кого быстрей опустит. А что касается феминизма, то он создан мужчинами, как и всё в этом мире. Они бы просто не позволили это сделать женщине. Мужики постоянно выталкивают бабу из отношений, делают для этого всё мыслимое и немыслимое и тут же орут вслед: вот феминистка какая! Она им вроде бы для чего-то и нужна, но он отпугивает её своим наболевшим: «Чё те, курва, надо?». Нарушение всех правил общения: задавать такой вопрос стороне, к которой обращаются с какой-то нуждой. Это женщине не понятно, чего ему надо от неё, если он её настолько ненавидит? Очень сильно ненавидит только за то, что она – женщина. Какими бы конфетами-букетами не загораживался и улыбку на харю не пялил, а эту ненависть и презрение ничем не замаскируешь. У деревенских и городских, у образованных и совсем одичавших она лезет из всех щелей дырявого сознания. Они считают, что женщина глупа и не заметит этого. Насчёт глупа они правы, но тут и ума не надо, потому что это на уровне чувств, ощущений, инстинктов, всё вокруг буквально трещит от этой ненависти. Это как человек воздух испортил газами из кишечника и делает вид, что никто не заметит, а как не заметить, если воняет, разит, прёт? Вот и от них ненависть и страх так прут.

– А если это обычная робость? Развязные наглецы лучше, что ли?

– Это не робость, а сильнейшая неприязнь. Робость, застенчивость – это производные ненависти. Ты знаешь, сколько женщин выбирают робкого тихоню в надежде, что он не будет пить и руки распускать? А на деле из них получаются самые буйные алкаши и бьют не по-детски, так что не верит никто, что этот «интеллигентик» на такое способен. Потому что страх перед бабой – это такое отклонение, которое всегда даст свои тяжёлые плоды. А что касается наглецов, они ещё больше женщин боятся, просто развязностью и болтовнёй маскируют тот ужас, который на деле испытывают, надеются на шумовой атаке проскочить – это давно известный факт. Прямо дребезжит от страха как оконное стекло, потому и шумный такой, чтобы этот дребезг заглушить. Любого можно срезать вопросом: «Что, очень страшно?». Если бы я встретила мужчину, который не боится женщин, я бы в него мёртвой хваткой вцепилась, не раздумывая, но я не встречала таких. Ну, обычные хамы ничего не скрывают, они сразу бабе говорят, что она шлюха и сука, даже если ей не с кем шлюхой стать, все беды от неё. Есть так называемые культурные, которые только зудят, как им не повезло, как их «свободы лишили», не дали спиться до совершеннолетия и венерические заболевания через неразборчивые половые связи распространять. То анекдотец ввернут про блондинок, то какую-нибудь шпильку вставят, если у женщины что-то не получилось. И всё с улыбочкой, культурно так, не подкопаешься. И не понимают, что «воздух портят» ничуть не меньше тех, кто открыто говорит бабью: ненавижу! Иногда смотришь, здоровенный мужик, как медведь, думаешь, там внутри сила и смелость, а он прямо трясётся от страха: «Зю-зю-зю, ой, вы, бабы, все такие… хи-хи-хи, как бы это сказать, дуры, зю-зю-зю, сю-сю-сю. У нас, у таких вот мировых мужиков, столько проблем из-за вас, из-за баб, сю-сю-сю, зю-зю-зю», тьфу! И понимаешь, что нет там внутри медведя, а глиста какая-то. Запуганная, задрюченная глиста. Если покопаться, где его так приложило, то выяснится, что ему в детстве некая девочка в песочнице не дала. Ведёрко с совочком. Теперь страдает: отомстю всем бабам разом, спрятавшись за унитазом. Хочется много женщин, но у него их вообще нет, и он думает, что открыть счёт можно вот этим зю-зю-зю, дескать, такое мачо, а ни одна сука не претендует даже. «Ой, мы такие бедненькие, несчастные, что приходится иметь дело с этими ужасными бабами» – через одного скулят. Ну, пол смени, если вообще невмоготу, живи с мужиками, что тут ещё бедолаге посоветовать. Нет, он уверен, что женщина должна как-то измениться и перестроиться под него, такого славного! Учёные мужи лезут, собой не налюбуются, нахваливают себя за половую принадлежность. Родился бы такой бабой, и что бы делал? Таким и крыть больше нечем, хромосомы так сложились, а они уверены, что в этом их личная заслуга есть, целые теории выводят, какие женщины гадкие и мерзкие: «То ли дело мы – музысины!». Что ни скажут про баб, даже если на комплимент расщедрятся, а чувство такое, словно по матушке приложили. И понимаешь, что женщины действительно ничтожны, что рожают такой некачественный продукт.

– Но почему так?

– Откуда я знаю? Я нигде ответа не могу найти. Вся литература из разряда «Как ужиться с мужиком», которой сейчас наша великая империя завалена по крышку гроба, не объясняет этого, она только даёт рекомендации, как продержаться замужем за этим сгустком ненависти хотя бы до выхода из декрета. Дескать, ведь это же тебе, дуре, надо, так что старайся. Поколотил тебя, зато медную брошку на Восьмое марта подарил. Десять лет назад. Пьяный с работы приползает, но ведь работает же, вот и заткнись. Она сама на трёх работах работает и трезвой домой прибегает, потому что там ещё целую смену отпахать надо, а ей гаденько так: «Ты же сама этого хотела – работать на равных с сильным полом». Она посвящает себя полностью семье – мужик об неё ноги вытирает, что она у него на шее сидит. Она идёт сама зарабатывать – он её ненавидит и обвиняет в разрушении вековых устоев, когда можно было бабу покалечить для общей релаксации и всё объяснить переживаниями за общую напряжённость на мировой арене внешней политической ситуации. Он же умный, он всегда чего-нибудь при

убрать рекламу



думает. Он заставит бабу жить без него, но обвинит в этом её же. А она попробовала жить одна и увидела, что так легче, чем какого-то тусклого нудного дурака в хозяйстве держать, который жаждет обожествления за то, что на работу ходит и зарплату в дом приносит, где из этих денег его же одевают-обувают и жратву ему готовят.

– Что же это будет, если все станут жить одни? Что же после нас останется?

– Могила останется. После любых людей, какими бы крутыми и великими они себя ни считали, всегда остаётся только могила. Тебе не всё равно, что тут останется, когда ты в могиле будешь лежать? У нас даже власть об этом не думает, а ты своими куриными мозгами озаботилась такую тему постичь. И не употребляй ты никогда такие слова, как феминизм. Нет его у нас и быть не может по определению.

– Есть ещё эмансипация.

– И что это?

– Кажется, это означает освобождение от отца , если перевести с латыни. Когда в медицинском училась, пока мама не слегла, запомнила некоторые корни…

– Учебник по социологии возьми, там всё подробно расписано, что такое эмансипация. Освобождение молодёжи от родительской власти и самодурства, от угнетения и предрассудков отжившего поколения, которому не командовать, а умирать пора. Это ещё в Римском праве такое положение было, когда родители имели на детей право собственности. Есть национальная эмансипация, освобождение от ограничений в правах представителей отдельного этноса внутри другого народа, отмена рабства для отдельных социальных групп. Не понятно, почему это слово мусолят в отношении неких женских причуд. Эмансипация – это экономическое явление, когда уровень жизни вырос настолько, что у людей появилась возможность не вкалывать на тяжёлой работе от зари до зари, а заниматься собой. Я не помню мужчин из поколения дедов и отцов, чтобы они лежали на диване – они вкалывали постоянно. Потому что не было никакой техники, да и сейчас её нет. У меня дед дом строил десять лет. Голыми руками. Потом ещё брату помогал столько же лет. С завода приезжал и шёл рыть котлован лопатой. У советского человека не было никакой техники, нельзя было экскаватор в частное пользование купить. Когда говорят, что раньше люди голыми руками камни ворочали и плотины возводили, это буквально так и было. У дедов были большие огороды, землёй тоже надо было заниматься, где-то хранить урожай, поэтому делали мощные подвалы, да ещё потому что почва болотистая, для устойчивости. И он рыл этот котлован три года на два метра вглубь, общая площадь ямы метров семьдесят. Потом фундамент заливали, тоже всё вручную. Брёвнышко к брёвнышку, кирпичик к кирпичику, годами работали, всё своими руками делали, а ведь была ещё основная работа. Лес валили ручными пилами, бревна по одному перетаскивали на ремнях. Адский каторжный труд, который сейчас выполняют машины за несколько дней. Поэтому появились мужчины, которые после работы могут лежать на диване. Это и есть эмансипация в чистом виде. Как ни странно, в нашей стране она мужская, мужики себя разгрузили очень ощутимо, чего не сказать о глупых женщинах, которые теперь не только домашнее хозяйство тянут, но и деньги должны зарабатывать. Стандартная картина современного быта, когда жена с полными сумками с работы прибежала, там горы грязной посуды, нестиранного белья, грязные полы, пьяный муж валяется и ворчит: «Правильно мне мама говорила, что ты хозяйка никудышная», но сам-то хозяином вообще никогда не был. Пассивный потребитель бабских услуг.

– Я где-то читала, если мужчина постоянно твердит, что ему мама о жене говорила, таким надо жить не с женой, а с мамой.

– Наши бабы любого к рукам приберут, других-то нету. Их деды и прадеды такого не могли себе позволить, их лежачими посреди дня вообще никто не видел, нормальное положение было вертикальным, а теперь сплошная горизонталь, да ещё и пьяная. Мне прабабка рассказывала, что раньше в деревнях мужчины-лежебоки считались больными, за них даже бедные слои дочерей не отдавали, настолько серьёзным пороком это было. Потому что жизнь была в самом деле каторжная, чтобы что-то построить или создать, приходилось вкалывать от зари до зари. Но развитие науки и техники привело к тому, что многие процессы за людей стали выполнять машины, компьютеры, автоматы. Сейчас не случайно всё чаще звучит, что умные люди не работают, а контролируют, как за них это делают машины. Наших от этой фразы перекашивает, наши обожают до сих пор жилы рвать, даже там, где это не нужно. Потому что мы дикая страна, у нас обожают истязать людей, а чтобы не было тошно от такого сволочизма, придуман некий героизм, подвиг. Комбайнёр обгорит на неисправном комбайне, зато медаль дадут. Дайте ему комбайн нормальный, исправный, с кондиционером, бесшумный. Не, это дорого! Медальку дешевле отлить, инвалидность дать с дешёвыми таблетками, которые его всё равно не вылечат. Всё разграблено, большей частью тупо пропито, люди работают на неисправной технике и гордятся этим. Мы потому и вымираем, что достали уже всех своим героизмом и самолюбованием, а нужны адекватные люди, которые хотят нормально жить, умеют создавать жизнь, делать её удобной и комфортной. Которые хотят развиваться, им интересно, что ещё можно сделать, чему-то новому научиться, чего-то достичь. Не когти рвут, чтоб все ахнули, а именно для личного удовольствия. Нормальные люди ум не пропивают, а изобретают с его помощью, как ещё можно улучшить условия труда, выполнить больше работы при меньших затратах. Но у нас словно бы никто не заинтересован в производительности труда, лишь бы подвиг дали совершить. Ещё когда брат работал инженером в порту, там приходили суда немецкие, французские, они бегали смотреть. Машинное отделение белоснежное! До боли в глазах. И тишина! Инженер ходит с чашечкой кофе в чистеньком комбинезоне, лёгких тапочках и только кнопочки нажимает, показания с приборов списывает. Сразу чувствуется отношение к человеку, уважение к нему. На наших судах грязища, механик по колено в мазуте, тяжёлые сапоги даже в жару, но и они разваливаются, всё ржавое, всюду испарения технические, носоглотку разъедает, он в двух ватниках, но это не помогает, до трусов всё пропитывается мазутом. Грохот такой, что без берушей оглохнешь, хотя с ними не лучше.

– Пытошный агрегат.

– Ага. Ему как сказали, что инженер-механик там к сорока годам глубоким инвалидом становится, он так и задумался. Начальника спросил, почему у империалистов в машинном отделении так уютно, как у нас в жилых помещениях не бывает. Почему у них там просто двери, через которые удобно пройти к любому узлу корабля, герметичные, прочные, но двери, а у нас какие-то лазы, как пробоины, через которые надо обязательно на карачках пролезать, всё залито отработанными техническими маслами и растворителями, чтобы их своей одеждой непременно собрать? Тот побольше воздуха набрал, побагровел, шею раздул, как кобра капюшон, и пошёл крушить: «Потому что наш флот для настоящих мужиков, которые на такие пустяки внимания на обращают! Ты тут сдохнешь – другим дерьмом заменим. Мало ли дерьма в стране? Бабы это дерьмо с завидным упорством производят, этим сукам такой кайф не запретишь». Ну, у озабоченных любой разговор на баб выруливает, а почему у немцев и французов такой комфорт на кораблях, так и не ответил. Не знал, наверно. Видимо, считал, что у немцев и французов вообще не флот, если так комфортно. Они по его убогому мнению не мужики, раз по колено в дерьме не ползают и пьяными после смены не валяются. Если таких освободить от каторги, они сразу начинают спиваться и ныть, что им, бедненьким, теперь негде совершить подвиг и отличиться в глазах господ, какие они выносливые и износоустойчивые, словно не люди, а детали машины. Которая должна за них работать, но её нет. Они эту машину ревнуют к работе, потому что она отнимет у них право вывалятся в мазуте и грузить всех, какие они мировые ребята. Они обожают свою работу описывать словами «пашу, как лошадь», а надо работать, как человек. Эмансипация всегда показывает, кто является рабом, а кто человеком. Человек свободное время тратит на продуктивный досуг и образование, радуется, что появилась возможность развиваться и отпала необходимость надрываться. Раб всегда недоволен улучшениями жизни, словно его самого ценного в жизни лишили – рабства. Ноет, вот пришёл бы Сталин и загнал б всех за Полярный круг вечную мерзлоту голыми руками долбить. Именно, голыми руками, даже кайло не надо. Сейчас такие призывы с каждой скамейки льются и даже из-под неё, одно это говорит, что мы рабы до мозга костей. Что делать с кучей свободного времени, раб никогда не знает. Он его пропивает, валяется в канаве или на диване, где смотрит видео с мордобоем, порнухой и ужастиками.

– А мне мальчишки из подъезда рассказали, что фильмы ужасов являются ничем иным, как наркотическими галлюцинациями, – задумчиво сказала Вероника. – Они ацетон и клей «Момент» нюхают, и точно такая же галиматья лезет, гигантские жабы, насекомые да щупальца всякие… Значит, не пошла нашему народу эмансипация впрок?

– Эмансипация неизбежна, потому что любое общество развивается, в этом суть жизни, но это касается всех слоёв населения, даже детей. Сейчас наши идеологи, некоторые прямо из Лондона, русским бабам крестьянок в пример ставят, что те много рожали. Но у крестьян дети рассматривались как подсобные рабочие в хозяйстве. Если сейчас растить детей, как это делали крестьяне, то их заберут органы опеки. Вот ты родила, сразу надо коляску, одежду, в ясли устроить, потому что на работу надо выходить, кормить вас никто не будет. Если и найдётся желающий, там ещё больше проблем, «кормилец» то в запой уйдёт, если не каждый его шаг отмечен бурным одобрением, то вообще к другой бабе, которая им громче восхищалась, что он не всю зарплату пропил. А крестьянка никаких колясок не покупала. Она шила ребёнку рубашку из грубой ткани, которой износа нет, с запасом в швах и каждый год эти швы распускала, добавляла ткани, когда ребёнок вырастал. И носил он эту рубашку из рубища до совершеннолетия. Кто позволит сейчас так ребёнк

убрать рекламу



а одевать? Всё друг за другом донашивали, обувь, верхнюю одежду, головные уборы – своих личных вещей фактически ни у кого не было. Дед в школу ходил босиком – кто сейчас позволит босиком детям ходить? Мать ими не занималась, она в поле работала по пятнадцать часов каждый день без выходных, мужики – по восемнадцать. Детей они били смертным боем, это считалось нормой и даже поощрялось, больше половины новорожденных умирало во младенчестве, поэтому селянки рожали много, но особо над каждым ребёнком не тряслись. Когда им было детей растить? Это делали старшие дети. У моей прабабки было восемь сыновей, она молила хоть об одной дочке, потому что это сколько надо было стирать, готовить, убирать, когда столько мужиков в доме. Умерла сестра, у которой были дочери, и прабабка даже рада была, взяла их к себе, они помогали ей по хозяйству, хотя старшей было пять лет, младшей три годика. Сейчас это считается нарушением прав ребёнка, если его с трёх лет заставят работать на взрослых. Он должен учиться, развиваться, играть в том числе. У него должно быть детство, потому что было замечено, что люди без нормального детства испытывают серьёзные трудности во взрослой жизни. У нашего деда не было игрушек, он наши рассматривал, как диковинку, он не понимал, что это. Его с пяти лет заставили гусей пасти, это и были его игрушки. Он ужас, как их боялся, потому что они щипались и были выше его, но некому было пожаловаться. Он должен был приносить пользу хозяйству – для этого его, собственно и родили, ради этого и кормили. И вот в двадцатом веке дети получили право на детство, это и есть эмансипация – освобождение от эксплуатации и беспросветного труда. Но в России любая идея так перекашивается, что эмансипированной почему-то называют спившуюся гулящую бабу, которой все лезут между ног, она этим гордится. К двадцати пяти годам десять абортов сделала, шестерых детей родила невесть от кого, распихала их по бабкам и интернатам. Вчера в «Большой стирке» как раз такую показывали, всей студией гадали, кто отец её последнего ребёнка, так ничего и не выгадали. Какой-то врач сказал, что рассказы таких женщин о своих половых похождениях напоминают жертв, побывавших в оккупации или живущих в тяжёлых криминогенных регионах, где насилие и унижение в интимных отношениях считается нормой. Пожилая дама выступила, что в свои семьдесят не знает, что такое аборт, потому что раньше женщины бережно к своему здоровью относились. Этих «отсталых» освистали: «Да вы ей завидуете! Она настоящая эмансипированная и прогрессивная женщина». Вся больная, искалеченная, в свои двадцать с хвостиком выглядит на пятьдесят, передних зубов нет – выбиты. Жила и с наркоманами, и с садистами, чего они с ней только ни делали. Кому такая баба выгодна?

– Гопникам.

– Отребью всякому, которые пустили её по рукам, отвечать ни за что не надо: она для этого слишком «прогрессивная», без предрассудков. Удобная для самых отстойных мужиков, потому что зачем нормальному парню безотказная алкоголичка? Она не хочет никаких прав, только пить на равных с мужчинами и смотреть на половые отношения как мужчина, что её сразу разрушает. Потому что женская физиология никогда не сможет стать мужской, природа беспощадно бьёт бабу за такое хамское нарушение своих законов. Она не эмансипированная, а просто глупая. Баб в очередной раз обманули, внушив, что быть бесплатной секс-прислугой круто и здорово. Но сама женщина не может этого хотеть, потому что это больно и унизительно. Отдаются на первом свидании алкашам и наркоманам, да ещё гордятся этим. Уже иностранцы знают об этом, русских дур вывозят пачками после рейда секс-туризма, как диковинную зверушку друзьям показывать или в аренду сдавать. С европейскими-то бабами, которые по-настоящему эмансипированные, так не побалуешь. Эмансипированная женщина не обязательно одинокая, с разрушенной судьбой, с целым букетом половых приключений. У неё просто всё хорошо. Эмансипация совсем не противоречит тому, что женщина может заниматься домом, готовить еду, потому что у неё не грязная тесная кухня, а великолепная бытовая техника. Она ведёт быт, но совсем на другом уровне, у неё есть автомобиль, она едет в магазин за покупками, не надо таскать пудовые сумки по автобусам, электричкам и маршруткам, переть эту поклажу на пятый этаж без лифта. Не надо полоскать бельё в ледяной воде на реке, не надо портить руки едкими моющими средствами, для этого давно придуманы специальные машины. Сейчас многие мужики не даром ликуют, что можно не жениться, а купить стиральную машину и кухонный комбайн, потому что жена им в самом деле никогда не была нужна. Им нужен только бытовой прибор, а любые проявления живой женщины рядом их бесяти пугают. У нас бабе ничего этого дать не могут, ни комфортной кухни, ни просторной квартиры, достойной зарплаты, которую и мужчинам-то дать не могут. Поэтому сказали: эмансипация – это вот иди работай на завод, потом можешь на собрании по поводу американской военщины во Вьетнаме три часа посидеть, где мужики вонючую махорку курят, давай и сама закуривай, хватит быть неженкой, будь проще. То есть будь доступней для этих женофобов, которые ничего не могут сделать для улучшения жизни, а умеют только квасить и галдеть, как бы сделать так, чтобы в Зимбабве всё о’кей было, хотя сами в рванине, как придурки законченные. Женщин просто развели, поэтому когда европейцы или американцы говорят об эмансипации, они под этим понимают совсем другие вещи, нежели мы. Говорят, что американский феминизм одел женщину, а русский наоборот раздел. Наши «продвинутые» больше похожи на проституток, у которых мужики спились, а они в полуголых шлюх превратились в борьбе за внимание какого-нибудь отжимка. Американские феминистки привлекали в свои ряды порно-актрис, призывали их отказаться от роли голого куска мяса для диких мужских забав, объясняли, что женщина не заголяться должна, а хорошо одеваться. Это лучше всего заметно по эстраде: западные певицы всегда респектабельно и шикарно одеты, сразу видно, что себя ценят и уважают, а у нас только Ротару на человека похожа, никогда не опустится, чтобы трусы публике показывать. Остальные как шлюшки – другого слова не подобрать, словно погорельцы в исподнем. И за искусственной бравадой, за напускным оптимизмом с томной негой проглядывает немой ужас: «Господи, что мы творим? Как мы дошли до жизни такой?».

– Ха-ха-ха!

– Обманули тёток, отымели по полной, а они ещё чего-то придумывают про феминизм, типа им самим этого хочется. Кому охота в нашей холодной стране нагишом ходить? Неудобно и неприятно. На самом деле эмансипированные люди прежде всего хорошо живут, в своё удовольствие, а не из трусов лезут для забавы гопоты. Владеют хорошей недвижимостью, имеют пассивный доход, приходят домой после непыльной работы, ещё куча свободного времени и сил, чтобы интересно провести досуг, едут в аквапарк или театр. А наша феминистка доморощенная идёт гулять голышом по плохо освещённым улицам без покрытия. Её там отловят, изнасилуют, она залетит и потом лезет на телевидение, как образец эмансипированной раскрепощённой женщины. На деле кулёма обыкновенная. Твердят о женской эмансипации, при этом бабы вкалывают на трёх работах, живут с зеками и алкашами, да ещё и тянут их собутыльников, которые не просто водку, а стеклоочиститель уже жрут. Денег нет, теснота, аварийная халупа, туда целый полк народа распихан, а им суют под нос «Достижение гармонии в интимной жизни с помощью благовоний и музыки». К тому смраду и гвалту только благовоний с музыкой не хватало. Мужик носки снимет, любые благовония завянут. Мужики бабам не уступили власть, а пропили, промотали, проболтали. Просрали, по-русски говоря. Как всегда. И бесит их это, но и возвращать свои права не хотят, потому что тогда надо будет забирать и обязанности, работать, становится ответственными и умными. Мужчинами придётся становится. А неохота. В начале прошлого века женщины работали разве что телефонистками, машинистками или сёстрами милосердия, да и то уже во время Первой мировой, когда раненных и убитых было столько, что санитары не справлялись. Мужики всегда зовут бабу, когда влезут в говно по уши. Но делают это очень своеобразно, как бы уже заранее на неё обидевшись. Они не говорят откровенно: «Женщина, помоги нам, мы опять влипли». Нет, они доказывают бабе, что она сама прямо-таки мечтала о том, чтобы заменить убитых на фронте мужчин у доменной печи или токарного станка. Они и тут не растеряются, а объявят это очередным «бабским капризом», придумают складную легенду, что женщины сами захотели равноправия с сильным полом, чтобы варить сталь и водить паровозы. Дальше ещё интересней: женщину обвиняют, что она разрушает общество, став такой деловой и предприимчивой, тогда как «настоящую девушку украшает скромность». Мужчины – изощрённые манипуляторы, а бабы, видимо, в самом деле, дуры, раз никак не могут в это въехать. Более того, мужчинам удалось создать миф, что как раз женщины ими манипулируют и крутят-вертят, как хотят. На практике на ихнего брата где сядешь, там и слезешь. Мужик всегда включит дурачка в стиле «ой, у этих женщин такая странная логика, что моя твоя не понимает». Многие писатели и философы уже в девятнадцатом веке высмеивали женщину, тяготеющую к семейным ценностям, призывали к вольным нравам. Для чего они это делали? А потому что они уже тогда понимали, что мужское племя скоро перемочит друг друга, и женщине не с кем будет создавать эту самую семейную жизнь, так что уже сейчас её надо приучать к проституции. Даже русские классики недоумевали, как не развита русская женщина, как ей не стыдно сидеть дома, рожать детишек и варить обеды. Они её призывали: бросай мужа-тирана, вообще не выходи замуж, а лучше лезь за каким-нибудь революционером и пустобрёхом на баррикады, живи с ним в коммуне, иди за ним в ссылку – это ж гораздо интересней. Теперь у нас развалили экономику, промышленность и сразу пошли вопли, как бы несносную бабу, которая себе «слишком много воли взяла», затолкать обратно в крестьянские условия жизни, чтоб детей родила, коров доила, по грязи в

убрать рекламу



лаптях ходила и слишком много, сука, о себе не мнила. Чтобы она в двадцать первом веке жила на уровне века пятнадцатого. А они её за это даже замуж возьмут, через десять лет испытаний и проверок на вшивость.

– Просто у нас в обществе одиноких женщин высмеивают…

– Кто высмеивает-то? Успешные люди, состоявшиеся по жизни? Навострила ушки, что про неё скажут лошки и лохушки. Запомни одно: люди, к мнению которых стоит прислушиваться, не высмеивают других. Им некогда такой лабудой заниматься, у них жизнь слишком интересная и захватывающая, чтобы поливать тех, кого жизнь и так приложила. Кости перемывают друг другу затюканные кулёмы, которые своё уже получили. Будешь прислушиваться к их мнению, такой же станешь. Алкаши высмеивают, что им нянька в твоём лице не досталась, вот как моя соседка. А в благодарность за это они её убьют когда-нибудь или квартиру по пьяни сожгут. И её труп так и найдут с крепко зажатым романом в упрямом кулачке. Здоровые быки, нигде не работают, она пашет за троих, а они дома шкафами кидаются. Один другого из окна выкинул и хоть бы хны, а ей много ли надо, чтобы пришибло. Они никогда не поймут, как грузят и душат своим химическим весельем окружающих, которые не хотят с ними пить и сползать на уровень скотов: «Мы же такие крутые и клёвые, с нами так весело, чего вам, стервам, ещё надо! Мы же за вас, сучек, ещё воевать пойдём, когда война начнётся. Кстати, не слышно, когда она там уже начнётся?». Фильмы смотрят такие, что без картинки по одному звуку из-за стенки понятна их категория – для дебилов законченной стадии. То орёт кто-то, словно его поджаривают, то звуки ударов и хруст костей. Раньше судебная психиатрия любителями таких зрелищ занималась с принудительной госпитализацией, сейчас на главных федеральных каналах их крутят – другие не показывают. А уж как заговорят эти «герои», так лучше бы молчали. Внятно произнесённая реплика «Я ему челюсть в трёх местах сломал» уже достижение, весь интеллект, как говорится, наружу. Скопировали эту гопоту и недоумевают, почему все вокруг не в отпаде, ведь таким крутым парням теперь фильмы посвящают. Для них это главное. Гордыня такая, лишь бы им фильмы посвящали и гимны пели, а они всё скопируют, вплоть до воркований у детской кроватки. При таком раскладе бабам только и остаётся, как романы о любви читать, потому что реальность вокруг такая, что поневоле от неё в вымышленный мир убежишь.

– Разве это плохо?

– Это очень плохо! У железной дороги опять барак сгорел, четыре человека погибло. Мэру сообщили, он от телевизора отвернулся, оживился: «По какой программе?». С большим трудом удалось до него донести, что это не фантастический фильм по телевидению, а в реальности, в твоём  городе, которым ТЫ вот так «руководишь», что люди посреди мирной жизни гибнут. Он сразу интерес потерял: «Ах, в этом  городе? Сами виноваты, дано пора из бараков переселяться в нормальные квартиры». Его колышит, когда в странах Третьего мира кто-то мозоль натёр туфлями из гуманитарной помощи, готов с пеной у рта местным бабкам в лаптях о таких «ужасах» рассказывать. Люди готовы выдумывать какие угодно фантазии, лишь бы не заниматься реальной жизнью. Мир так устроен, что им постоянно надо заниматься. А не хочется. Говорят, что человечество так много создало до изобретения телевизора и игровых приставок, потому что… не смотрело телевизор и не играло в компьютерные игры. Я помню, как в девяностые годы страну поразила история, когда выгорела квартира, пока супруги смотрели сериал. Как раз стали крутить импортные сериалы, потому что своя киноиндустрия была фактически уничтожена. Муж и жена смотрели какой-то американский криминальный фильм, очень интересный и захватывающий, надо полагать, потому что в соседней комнате загорелась проводка, а они не заметили. Обратили внимание, когда из-под двери языки пламени стали прорываться. Мы смотрим сериалы о респектабельных американцах или мыльные оперы о знойной аргентинской любви, находясь в своих убогих хрущёвках и аварийных коммуналках, где всё искрит, трещит, расходится по швам и настолько тесно, что при пожаре люди не могут из этих клетушек выбраться, давят и калечат друг друга в панике. К тому же половина жильцов постоянно в пьяном угаре, а это беда хуже пожара и наводнения. И вот тогда в прессе мелькали письма, полные возмущения, как же так можно отупеть, под каким телевизионным гипнозом надо находиться, чтобы не заметить, как квартира горит. Дескать, с возмущающимися такого не произойдёт. А сейчас подобные случаи участились и даже стали нормой. На днях в Райцентре точно так же квартира сгорела, когда отец заигрался на ноутбуке в какую-то игру, а дети в соседней комнате нашли зажигалку и устроили пожар. К папе не обратились за помощью, потому что он в жёсткой форме потребовал, чтобы его не отвлекали: надо было пройти шестой уровень в гейме.

– А где жена была?

– На работе. Где жене ещё быть при таком игруне? Оставила с детьми посидеть, а оказалось, что его самого нельзя без присмотра оставлять. Пожарных вызвали соседи, квартира сгорела, из мебели остался только один стул и хозяин с ноутбуком на коленях. Он уже на улице плюхнулся на этот обгоревший стул и продолжил играть: «Я одержал победу в первых семи мирах с помощью огня и меча, но жители Каменного королевства сказали, что моя принцесса в другом замке!». Они тоже мечтают о принцессах, представь себе. Соедини его с женщиной, мечтающей о принцах, и беда будет. В таком союзе кто-то один должен быть взрослым. Я не говорю, что играть совсем нельзя. Играть можно и нужно, но не тогда, когда собственный дом горит или мокрый младенец в кроватке орёт. Не дети, не подростки, а взрослые дядьки так играют, выпадают из реальности, что и ожогом не вернёшь! Это ничем не лучше алкоголизма на рабочем месте, когда пьяницу тоже не вернуть в реальность, когда он устраивает аварии и не понимает, какие к нему претензии – ведь он такой замечательный парень! И когда жизнь их всё-таки вышибает из фантазий, заставляет заняться собой, для них это тяжелейший шок, стресс, потрясение. Почему люди не хотят заниматься своей жизнью, хотя бы присутствовать в ней? Потому что это трудно. Оказывается, что это трудней всего на свете – управлять собой. Не на окружающих покрикивать, что они не способны предугадать твои желания, а самому разобраться, что это за желания и зачем они тебе. Удивительное дело, но иногда окружающие скорее угадают это, чем сам мечтатель. Все годами ноют и негодуют: не нашла мужчину, который ухаживал бы так, как мне нравится, не встретил женщину, которая бы понимала без слов, как собака, и подносила бы патроны, как Ева Браун обещала Гитлеру. А сам-то хоть что-то про себя понял, оно ему надо или только под воздействием глупых фильмов и книжек это «захотел»? Нет, вообще не мыслил в таком ключе. Всю жизнь смотрел, свесив пузико и подбородки с дивана, как накачанные актёры выполняют кульбиты по телевизору, вместо того, чтобы заняться собой и стать таким самому. Нет, это тяжело. Легче трясти жирком и воображать себя суперменом, время от времени беситься, что никто не замечает, какой герой прячется в этом щуплом тельце с таким же хилым характером.

– Но что же делать женщине? – возмущённо воскликнула Вероника. – Она же не может жить без любви!

– Кто тебе сказал такую глупость? Большинство людей живут без любви и прекрасно себя чувствуют. Мужики вообще без всякой любви обходятся, им голый секс всё заменяет. Просто женщину постоянно пилят, что она неполноценное существо, если не нашла себе хоть кого-то. Вот она и отбивается, как может. Она не любовь ищет, а лишь бы кого, чтобы предъявить общественному давлению: нашла, родила, развелась с этим недоумком и отвяжитесь от меня, уроды. Если кто-то заявляет, что без любви не может жить, так умирай. Терпеть не могу этого пафоса, когда говорят, что умрут без чего-то, но продолжают жить и умирать не собираются. У тебя же нет любви, но ты живёшь, значит, можешь жить. Ты не сможешь жить без пищи и воды, без воздуха, а без этих расплывчатых глупостей типа любви и счастья ещё никто не умер. «Ах, это не жизнь», иные говорят, да? А жить с пьяницами и наркоманами, с инфантильными идиотами и вечно обиженными садистами – это жизнь?

– Почему именно так?

– А у кого иначе? Именно так всё и выглядит. Не понятно, почему именно в России эти бредни в таком ходу, что «женщина без любви – не женщина». Россия – страна вдов и матерей-одиночек. Сколько таких, которые перед самой войной замуж вышли, хорошо, если успели родить, на войну мужей проводили, получили похоронку и живут одни? Десятки миллионов русских баб всю жизнь живут одни. Но ведь живут же, иные до глубокой старости доживают. Замужние, кстати, умирают раньше, иногда не своей смертью. Россия постоянно где-то воюет, «присутствует» за счастье братских народов, мужики гибнут или спиваются, как на конвейере. Это почти норма, когда сорокалетняя россиянка становится вдовой, или её бросают, потому что нашли экземпляр моложе. Естественно, сексом приятнее с более молодой особью заниматься. И никакой любви не надо. В современной России постоянно гибнут шахтёры, работники промышленности, оборонных предприятий, потому что везде нарушения техники безопасности и охраны труда, никто за этим не следит. А если кто и выследит, то взяткой всё решается. Потому что уходят специалисты, устав ждать нормальных условий и оплаты труда. И если раньше на предприятии мог работать только человек с профильным специальным образованием, то сейчас берут, кого угодно, лишь бы был согласен за гроши вкалывать. Уже никого не удивляет, если начальником судостроительной верфи работает учитель истории, а медицинскую комиссию по поводу вспышки менингита возглавляет бывший бухгалтер. Потому всюду вспышки и даже взрывы. Оборонные склады сейчас по всей стране взрываются, гибнет куча народу, потому что порох надо хранить, соблюдая определённые условия, но начальники этих складов не имеют элементарных знаний, что такое взрывчатые вещества. Разогнали тех, кто обладал хорошим опытом работы, а тепе

убрать рекламу



рь всюду гибнут люди, преимущественно, мужчины, чьи-то мужья, сыновья, женихи. Целая армия никому не нужных баб образуется. При этом в таком перекошенном обществе царит миф, что женщина не может жить без любви. На заводах и фабриках аварии, людей затягивает в станки, потому что оборудование старое, бьёт током, в цехах нарушена изоляция, а менять или ремонтировать не выгодно. Всюду не руководители сидят, а коммерсанты, которые рулят предприятием с позиции, что им выгодней. А выгодней калечить на аварийном оборудовании людей и набирать новых – при массовой безработице и нищете это не проблема. Начальники цехов только глазами хлопают: «Зато я английским почти без словаря владею и навыками программирования». Что такие «специалисты» могут устроить на отечественных предприятиях? Только аварию. Нужных знаний для пользы дела нет, зато два диплома «престижных» институтов прикуплено. И такая байда сейчас везде! Людей послушаешь, в любой сфере деятельности риск вырос в разы. Всюду набирают гастарбайтеров. Хорошо, если это бывшие советские граждане, у которых получено обязательное среднее образование, но есть такие, у кого три класса образования, читать-писать научились и слава Аллаху. В соседнем посёлке их взяли электриками, а они не знают, что такое электричество. В трансформаторную будку полезли – три головешки осталось, город неделю без света сидел, всё пережгли, замкнули своими телами. В одном совхозе пять таджиков умерло от гриппа, от больной коровы заразились. Начальство профессиональных доярок и зоотехников уволило, набрали беженцев каких-то, согласных за буханку хлеба работать и в хлеву жить, а этого нельзя делать. Они всех больных коров забили и продали на мясо, что тоже делать нельзя. Ищи-свищи теперь, кто там это заразное мясо купил и умер от симптомов, похожих на грипп.

– Но при таком раскладе не только мужчины гибнут.

– Подавляющее большинство мужиков ведут себя неосторожно и даже гордятся этим, считают признаком смелости. Многие, что называются, по жизни не просыхают, не соображают, что делают. Сколько за руль пьяных садится, сколько лезут с пьяных глаз пробки менять, вообразив себя знатоками электротехники? Русские бабы обречены быть одинокими при таких героях.

– Тем более для таких женщин романы о любви как отдушина, как свет в конце тоннеля!

– Правильно, очередной опиум для народа. Мужики водку хлещут, а идеология потакает: это им как отдушина. Не платят ни фига, живут все с тёщами да мамами, где ещё куча взрослых братьев-сестёр, из досуга только пьянка, мордобой по телевизору и лай с роднёй на кухне. Что-то сделать для улучшения такого беспросветного существования – дураков нету. Пущай лучше зенки заливают и считают себя суперменами, на которых Русь держится. А бабы пусть романы читают и сериалы «про либофь» смотрят – это намного дешевле, чем наяву создать красивую разумную жизнь для людей, которые, как известно «сами во всём виноваты». Мы живём в сильно пьющей и криминализированной стране, где даже не причастные к преступному миру мужчины изображают из себя бывалых паханов и уркаганов. Даже в личных отношениях, где женщине любовь никто не даст, потому что некому. Вокруг неё типы, которые считают, что это она всем должна давать. Бабу скомкают и подотрутся, нужду в неё справят, молодость выжмут, здоровье сожрут, отшвырнут и дальше пойдут новое мясо искать. Могут только ей репутацию подпортить или пару рёбер сломать, а потом недоумевать, чего она недовольна, ведь ей такой крутой пацан достался. Они книг о красивой любви не читают, только порнуху смотрят – это для них и есть любовь. Если кого и любят, то достают этим фактом сам предмет любви, потому что для них это действительно подвиг – любить бабу. Они годами у телика с пивом лежат и глазеют на социопатов, которые бодаются с себе подобными – сейчас таким хламом «для настоящих мужчин» вся сеть вещания завалена, где доказывают, что быть быковатым пьяницей и отморозком – самое то для крутого чувака. Герои такие, что со всеми конфликтуют, всех вокруг восстанавливают против себя, как и положено агрессивным подросткам, потому что кругом идиоты, они одни чего-то среди них затесались, такие правильные супермены с угрюмой рожей, потому что душа за всю неправильную планету изболелась разом. Классический лишний человек. Всегда ему по ходу выдают какое-то безликое нагромождение из сисек, чтобы за голубого совсем не сочли, потому что он больше тяготеет с другими мужиками обжиматься под видом «схватки за правду».

– Ха-ха-ха, ты понимаешь, какой это удар по имиджу супермена?

– А по другому каналу идёт «женский сериал» о любви, естественно, с прекрасными дамами и благородными рыцарями, с красивыми отношениями и сильными поступками во имя светлого чувства. Потому сейчас столько разводов, что мужчины и женщины стремятся к разным результатам в отношениях, они не могут дать друг другу то, что им нужно. Женщина на мужчину смотрит с надеждой, что он решит все проблемы, а он сам её проблемами грузит: зачем ты мне ещё нужна. Ей нужен рыцарь, который унесёт на белом коне в замок, подальше от этой дерьмовой нищей жизни. А ему нужна маруха, подстилка, прислуга в лучшем случае, баба-лошадь, которая коня на скаку отымеет. Но не факт, что её за это любить будут. О слабой если и мечтают, только чтобы удобней бить. Сколько таких семей, где бабы «соскакивают», а мужик возмущён: «Ах, стерва, какую замечательную семью разрушила». Он туда вваливался пьяный, грязный, вонючий, подлый. Его там отстирывали, отмывали, придавали облик человеческий – удобно, что и говорить. Но женщине-то самой удобно быть такой удобной для всех? Особенно для тех, кто об неё открыто ноги вытирает, словно забавляется, когда эта сука тявкнет. В какой-то момент она не выдерживает такую «семью». Парадокс ещё в том, что мужчина и пальцем не пошевелил для её создания и сохранения – за это билась только женщина. Мужик такое отношение и дня бы не выдержал, но всё же обзовёт сожительницу падлюкой. Она не жена ему даже, она не достойна этого высокого звания, так, подстилка очередная, пока он не встретит самые крутые сиськи на свете, каких больше ни у кого нет.

– Ты предлагаешь такие сволочные «отношения» описывать вместо красивой любви?

– Я не знаю, что надо описывать. Просто по статистике множится число несчастных, которым всё трудней создавать отношения. Не только интимные, но и дружеские, профессиональные. Потому что всюду превалирует крутизна, чтобы со стороны впечатляюще выглядело, а надо просто работать, дело своё знать. Потому что наивные невесты мечтают о красивой любви, а получают только уродскую, грязную, иногда групповую. Они ищут сильного надёжного мужчину, а нарываются на неуравновешенных закомплексованных неврастеников, которые сами как принцессы жаждут бешенной любви и обожания, но лень для этого с дивана слезть. Они требуют любви от всех женщин разом, но при этом их всех разом считают дерьмом и думают, как бы доказать, какие они дуры, обвести побольше этих дур вокруг пальца. Зачем тебе любовь от тех, кого ты считаешь ниже себя? Одно это говорит о ущербности таких отношений. Уже появились молодые люди, которые не могут вступать в брак, потому что ищут не женщину, а нагромождение из силикона с вечно хорошим настроением. Оно понятно, что силикон не стареет, но в реальной жизни он встречает обычную бабу вроде тебя, которая плачет, если её обижать, быстро стареет, когда чувствует, что её не любят, а только трахают, потому что больше не умеют ничего. У него полная жопа недоумений: «Чё этой дуре надо?!». Он насмотрелся порнухи, где с женским мясом чего только ни выделывают, а мясо всем довольно, ему не больно, оно не плачет – требования почти как к роботу. А жить приходится с живой женщиной, с человеком, чему они никогда не поверят. Кобели штудируют журналы с голыми шлюхами и недоумевают, почему семейная жизнь не клеится – наверняка бабы-стервы виноваты, а они сами такие замечательные и славные, только лучше с ними в одном подъезде не жить. Они как герой Юрия Белова в фильме «Ко мне, Мухтар!», где его служебная собака постоянно кусает, потому что в нём дерьма и лицемерия слишком много, а он не понимает: «Целую тетрадку конспектов исписал, а она, стерва, всё кусает и кусает». Собака чувствует его ненависть и презрение, что вот-де «Шолохову подфартило в люди выйти», а он должен тут служить в проводниках с какой-то шавкой. Угодил туда словно против воли, хотя рабство давно отменено. Они и отношения такие же кислые создают, на бабу смотрят как на источник стресса, она же должна постоянно им этот стресс снимать – вот радость-то для женщины. Находятся коровы, которые с этим согласны. Какой журнал ни возьми, а там непременно очередная героиня: «Я простила мужу измены». У него таких жён – в каждом городе по ведру, и он меньше всего в их прощении нуждается, потому что всегда можно найти новых давалок.

И Марина показала журнальчик, где на обложке полуголая известная певица словно грозилась кому-то: «Буду бороться за мужа до конца».

– До победного конца! Всюду эти самоотверженные дуры с измождёнными лицами, словно на баррикады лезут: буду бороться, сражаться, отвоюю, спасу. Какой-то ходячий гормональный сбой. Всё они за кем-то гоняются, доказывают, какими счастливыми могут сделать всех и каждого. На них «любимые» смотреть не хотят, обманывают и чуть ли не в рожу плюют, а они вместо платьев ночные рубашки уже носят и верят, что это поможет. Так в пятом томе сборника «Как стать счастливой» посоветовали. Если в стране столько советов женщинам, как стать счастливой, любимой, очутиться замужем, как хитростью привязывать к себе человека против его воли, то ясно одно: с мужиками что-то не так. Всюду советы: «Как себя лучше продать?», «Как себя выгодно подать?», а кому подать-то? Ты что, блюдо, что ли? Над этим вообще не задумываются, лишь бы какой кобелёк увязался под вечно задранную юбку, любому рады. Эти книги учат женщин лгать, кривляться, грамотно предлагать себя каждому, со знанием дела ложиться под любого, кто отвечает рекламному эталону успеха и достатка, изображать

убрать рекламу



из себя то, чего нет – быть блядью, короче говоря, высшей пробы. И всё бы ничего, но всегда чувствуется, словно она не своего размера туфли одела. Пытается идти уверенно, а всё равно хромает – не её это роль. Я замечаю, что со многими женщинами уже говорить невозможно. Благодаря такой литературе они превратились в неестественных отвратительных кривляк, которые постоянно хихикают и закатывают истерики, потому что кто-то им сказал, что такой и должна быть настоящая женщина. Они вместо нормальной человеческой речи сыплют рекламными слоганами, как достойны самого лучшего и берут от жизни всё, а у этой жизни есть только нищета и пьянство, вот и получи своё всё. И сразу. Может, такие куклы кому-то и нравятся, но нравится ли такая женщина самой себе? Они изображают из себя «очаровательную тупизну» только потому, что это нравится каким-то недоумкам, а потом недоумевают, что по жизни им «везёт» на придурков. Они говорят только о диетах, как похудеют и сразу привалит счастье, надо только найти деньги на какие-то чудо-таблетки. Они верят, если каждый день по двести раз перед зеркалом повторять «Я – звезда, я рождена блистать!», то вокруг образуется некая среда успеха и процветания. И всю жизнь живут в спивающихся нищих посёлках, где можно нарваться на мужика, у которого при виде такой «звезды» с высокой самооценкой и запредельным уровнем самодостаточности глаза кровью наливаются и кулаки чешутся. Так до сорока лет проходит по нашей грязи и угодит в сожительницы и собутыльницы именно к этому мужику, а уж он-то душу отведёт, превратит её в самую обычную бесцветную кулёму. Под себя. Чтоб ему жратву подносила да пустые бутылки уносила, а большего ему по жизни не нать. В электричку войдёшь или в автобус рейсовый, народу битком, каким только дерьмом не воняет, но обязательно увидишь «картину маслом»: бабы с клочком давнишней химической завивки на голове, неухоженные, запущенные, некоторые с фингалом под глазом, но у каждой в руках потрёпанная книжонка, где на обложке мускулистый красавец страстно обнимает пышные женские формы, у которых то грудь пикантно из платья вываливается, то ляжка с подвязкой к кружевным чулкам торчит – уж не знаю, кто их сейчас носит. Читают, губами шевелят, чтобы не забыть, как слова любви звучат. А на полу в проходе какое-то пьяное облезлое чучело валяется в луже мочи – других «женихов» нет в наличии. И диссонанс страшный, прямо воздух от него звенит, когда на фоне такой деградации повсюду бабы с книжками и журналами: «Как стать любимой», «Как выйти замуж», «Как найти своё счастье», как-как-как! А никак. Нормальный мужчина для этого нужен, а его нет – только в это всё и упирается. Он спивается, бабу ненавидит, боится её, бежит от неё, согласен сразу на тот свет. Она – за ним. Гонится, сражается, борется. С кем она борется? Со своей брезгливостью к нему?

– С соперницами, – неуверенно предположила Вероника.

– Кто захочет соперничать за такое «счастье»? Да она с ним самим борется, потому что он считает её врагом номер один. Он доказывает, что в ней всё зло, что у него все беды из-за неё, хотя никогда с ней и не жил. Что она «какая-то не такая», хотя сам вообще неизвестно какой. Что у неё куча недостатков, чтобы он её осчастливил своим вниманием, хотя сам полностью из недостатков состоит. Он не знает, как от неё ещё отбиться, а она продолжает лезть на баррикады: «Я буду бороться за любовь до конца!». За какую любовь, кого к кому? Мы выросли на природе и знаем, что нигде такого нет, чтобы один пол предпринимал слишком много усилий для привлечения внимания пола противоположного. Когда такое происходит, это признак гибели нежизнеспособной популяции, которая всё равно сгинет, как бы отдельные её представительницы из кожи вон не лезли. От них уже тошнит, уродство какое-то, когда такие бабы с яйцами сражаются за пассивных пугливых сучек. Прям, интересно глянуть, что там за мужики, раз за них такая битва идёт. А как покажут – очередной дебил с мордой как у киношного братка, с минимумом интеллекта и воспитания. Такого самого на ристалище надо, а она за него борется с кем-то, чуть ли не собой. Наверняка, с его чумовой мамой, которая одна его вырастила и прилипла намертво на всю жизнь, или дружками-алкашами, пытается вырвать из лап зелёного змия или карточных долгов. Они бьются за уродство и другим его навязывают, как норму. Женщина не должна быть самоотверженной, она не фронтовик, не участник битвы на передовой. За кого они все бьются? Они хотя бы догадываются, что за мужика не бьются – он этого просто не допустит. Это позор для мужчины.

– Может, кому-то такие статьи помогают…

– Конечно, помогают. Сохранять и дальше ущербные деструктивные отношения, которые разумнее снести, как аварийное здание. Но у нас люди годами живут в аварийных домах, видимо, это повлияло на психику, и они согласны крепить стяжками и подпирать распорками «любовь», которая трещит по швам. Любовь, в которой никто не любит! Одна сторона откровенно вытирает ноги о «любимую», которая тоже не любит, а только упивается своими страданиями, на публику играет – авось, кто роман с неё напишет. И такие ущербные отношения всё равно рухнут и погребут всех участников под обломками, а извращенцы опубликуют их окровавленные останки: «Они сражались за святое – за любовь». Как один школьник написал краткое резюме о Ромео и Джульетте: лучше сразу умереть. Сколько таких кулём, которые гордятся, что получили несколько сотрясений мозга, пытаясь «сохранить детям отца», какого-нибудь алкаша и садиста? А в результате их дети выросли психически больными и очень проблемными людьми, наблюдая сцены насилия над глупой матерью, она сама стала инвалидом. Органы опеки забрали у неё детей, потому что за ней самой надо ухаживать, да вот дураков не нашлось. Почему они так идиотски себя ведут? Потому что им внушили, что за любовь надо бороться и страдать. А на самом деле любовь – это естественное состояние, для удержания и завоевания которого не надо предпринимать каких-то каторжных усилий. Борьбу за любовь к себе требуют только самые непорядочные люди, которые этим сигнализируют, что они не подходят для отношений. Но охотницы до борьбы выбирают именно таких. Сейчас и мужчины такие появились, которые бьются за любовь какой-нибудь наркоманки и проститутки, а потом бегут на телевидение жаловаться, какие они замечательные, да вот на личном фронте не повезло. Слова-то какие: фронт, война, борьба – тьфу! И никому невдомёк, что славные замечательные ребята не путаются с таким отребьем. Они такие же проблемные неудачники, которые хотят самоутвердиться за счёт вытаскивания друг друга из дерьма.

– Тебя послушать, любовная литература вообще не нужна. У тебя библиотека опустеет, если из неё изъять женские романы или советы психологов, как стать счастливой.

– То-то и оно, что эта глупость нынче всё заполонила. Где может быть востребована литература «Как стать счастливой»? В обществе патологически несчастных женщин. Там, где женщины счастливы, эти книжки никому не нужны, как учебник вождения по бездорожью не нужен там, где бездорожья нет. Но это неженская литература, просто в этом мире всё худшее автоматически приписывают женщинам. У нас всё время навязывают людям, что им должно  нравиться, и люди это бездумно подхватывают. Например, принято считать, что ВСЕМ должно нравиться лето. Должно! Но мне нравится зима, настоящая, русская, снежная, чтобы снег валил хлопьями, чтобы даль снежная до горизонта, чтобы деревья были как белые кораллы на дне морском. И главное, зимой чисто, обувь не надо в трёх водах отмывать. Разбитые дороги зима закатает в снег, заморозит грязь и лужи, раз люди не могут их в асфальт закатать. Зима как хорошее ДРСУ работает, делает дороги пригодными хотя бы на время, хотя придурковатые люди зачем-то посыпают зимнюю дорогу солью и получается разъедающая обувь и покрышки квашня. Ну, что с придурков взять? И сами нормально дороги содержать не умеют, и зиме не дают. А летом что хорошего? Грязь да пыль. Дождь прошёл, пыль превратилась в жидкую липкую кашу. Ну, гопникам лето нравится, потому что женщины одеваются по-летнему, вслед каждой можно свои убогие слюни отпускать. Женщины так одеваются, потому что жарко, но гопники уверены, что ради них, только вокруг них всё в этом мире вращается. Как ни оденешь обычное летнее платье или шорты с майкой, а обязательно за спиной услышишь шипение какого-то бесполого существа: «Во проститутка пошла». Чего хорошего летом? Мусор жгут, отходы воняют на солнце, вечно денег нет в нищем государстве машину выделить, чтобы помои на свалку вывезти. От алкашей перегаром воняет в разы сильнее, чем зимой, а они ещё мочатся и блюют под каждым кустом, всё на жаре разлагается, «благоухает». На речку придёшь, вырвать может, такая там вонь стоит! В траве повсюду объедки гниют или чей-то кал лежит. Лето – самое поганое время года в России. Возможно, кто-то на Канарах побывал и решил, что лето – это счастье. И вот начинают всей стране это навязывать. Стране, где лето больше на уродство какое-то похоже. Также и с твоей женской литературой кто-то решил, что женщинам должны нравиться эти гормональные сопли и всхлипывания, что они сами могут только их растягивать на толстые романы. Известные женщины-писатели – это Мэри Шелли, Айн Рэнд, Латынина, Маринина. Сделали себе имя в литературе, но как-то обошлись без этих пошлых фантазий. А так называемые «женские авторы» просто тупо подыгрывают отжившим стереотипам исчерпавшего себя косного душного общества, что женщина просто-таки обязана постоянно хныкать о любви. Мэри Шелли в восемнадцать лет пишет необычное для своего времени произведение, как доктор Франкенштейн создаёт монстра и бросает его на произвол судьбы, только потому, что творение страшненьким получилось, а он уж себя Творцом человека совершенного вообразил.

– Разве Франкенштейн – это не сам монстр?

– Ты даже не читала!

– Я кино смотрела.

– Кино мужики снимали, там уже примеси сексуальных фантазий, дескать, бедолаге не даёт никто, личиком не вышел. А Шелли пишет о человеческой безответс

убрать рекламу



твенности, что люди создают монстров от нечего делать или из любопытства, а потом открещиваются от своих деяний. Написано двести лет тому назад, а впечатление, что современный автор. Вот она, настоящая женская литература! Женщине не интересны аморы на бумаге. Любую женщину спроси, что она выберет: реальную любовь или сказки о ней. Петь о любви – удел мужчин. Кто преуспел в любовной лирике? Шекспир, Пушкин, Тютчев. Таких авторов мало, но их и не должно быть много, потому что люди любят любовь проживать, чувствовать. А описывать её – всё равно, что пытаться музыку пересказать словами. Проще музыку послушать, а не читать её описание в чьём-то изложении, пусть даже в очень талантливом.

– Ну, не знаю, не знаю, – неуверенно сказала Вероника. – Мне, например, книги по психологии только и помогли, когда я со своим билась. У нас же совсем не к кому обратиться со своей бедой, только книги и спасают. Говорят, что русские люди душевные, всегда готовы любого выслушать, дать добрый совет, но это не так. Тебе сразу наливают и смотрят с недоумением, как же без водки можно по душам-то поговорить. Или начинают грузить своими кошмарами, так что не знаешь, куда твои девать. Как ни странно, но у нас люди плохо знают жизнь, если у всех столько проблем. Какой смысл советоваться с ними, если они сами несчастны и не могут из этого выкарабкаться? Только захочешь о своём поведать, а тебя убедят, что всё не так плохо: «А вот мой сволочь один раз даже оконные рамы пропил!». Тут же лезет ещё кто-то, где «любимый» ещё жёстче отжигал, пока от пьянки не парализовало. Какой смысл слушать «мудрые советы» баб, которых мужья лупят, дети деньги воруют, на работе гнобят? Чему они могут научить? Только быть такими же несчастными. Если бы они знали ответы на такие вопросы, разве бы так жили? А мне было так плохо, иногда казалось, что я умираю. Мне реальная помощь была нужна, а никто не мог её оказать.

– Да я помню, ты как тень ходила, словно из тебя вампиры кровь выпили.

– Ага, некоторые даже думали, что у меня онкология началась, на кого я стала похожа, – засмеялась Вероника. – Даже рыбий жир пила, чтобы восстановиться, а то ветром сдувало. Я не могла понять, что не так сделала, где ошибку допустила, что такое чудо ко мне прицепилось. Я ведь встретила его в электричке, он там пьяный спал, на конечной станции разбудила. Подумала, что загонят поезд в тупик, бомжи человека обворуют или, ещё хуже, менты с обходом пойдут, вытрясут всё ценное, включая душу. Обычная ситуация. А он за мной увязался, до дома меня выследил и недоумевать стал, что я сама к нему приставала, а потом чего-то «овцой прикинулась». Они же всё по-своему видят. Я ему объясняю, что пассажиры всегда на конечной будят спящих, чтобы «в парк» не увезли: что в этом такого? А он: «Ага, знаю я вас, блядей, у вас у всех одно на уме». Всегда во множественном числе сразу всех баб прикладывал. Стал у местных гопников выведывать, кто я, да что: «Она как, даёт?». Они его успокоили: «Да она уже старая, четвертак ей! Зачем она тебе?». Он ещё больше недоумевать стал: «Если такая старая, то чего кочевряжится?». На двери мне похабное слово написал, даже себя убить грозился.

– Вот так на деле рыцари руку и сердце прекрасной даме и предлагают: с матами и угрозой расправы. И тебя не настораживало такое отношение?

– Настораживало, конечно. Но мне уже двадцать пять лет было, я понимала, что замуж никто не позовёт. Устроила его на работу в прачечную при нашей больнице, он сразу запил: «У меня как-никак техникум закончен, а ты меня куда засунула? Не могла с гаражом договориться, я же ас вождения!». А сам пьяный через день – кто такому руль доверит? Он и тут нашёлся: «Я же из-за тебя и пью!». Ролевые игры какие-то пошли: он страдает, что все бабы его чем-то не устраивают, а выслушиваю я одна. Пьёт, что я не замечаю, какой он крутой мужик, а я вижу только кислую нудную пьяницу и дуру – даже дураком его нельзя назвать. Я его встретила, он уже был на пьянку подсажен, пил по-чёрному, без сознания по электричкам валялся! А тут решил мне высокую миссию доверить: отвечать за это.

– Ты же озаботилась, что его бомжи ограбят или менты душу вытрясут, вот он и решил, что ты жаждешь всю жизнь его из канав вытаскивать. Это давно замечено, что человек в ответе за того, кому помог. Надо было мимо идти. С такими оправдывает себя принцип «не сотвори добра – не получишь и зла». Какая-то тётка с фермы вот так прихватила Лёху-Примуса с обочины, когда он там в мороз валялся, донесла до дома из бабьего милосердия, а он потом целый год ходил к ней кормиться и воровал деньги. И когда она его, наконец, выгнала, в отместку сжёг сарай. При этом жутко недоумевал, почему его однажды вытащили из грязи, а теперь не хотят пожизненно за ним ухаживать. Хотя ещё задолго до нас один отважный лётчик сделал открытие, что «мы в ответе за тех, кого приручили».

– Но что в этом такого? Неужели нельзя человека нельзя разбудить, подсказать, что он свою станцию проехал?

– Такого? Нельзя. Категорически! Такие не понимают хорошего отношения, они испорчены настолько, что во всём подвох видят. Любую женщину, которая им подскажет, который час, они уже считают продажной проституткой. Мужик любит только себя и дико недоумевает, когда сталкивается с женщиной, которая не разделяет этих чувств к нему, такому замечательному. Даже те, кто себя дерьмом вслух называют – эти вообще себя просто-таки обожают и плачутся на каждом углу, как они ничтожны. Лишь бы дура нашлась и успокоила: «Нет-нет, что вы, бывает дерьмо гораздо хуже». Такую любовь к себе не вытеснишь никакой другой. Тонны бумаги исписаны, как завоевать мужчину, а суть можно в одно предложение уместить: ему немного подпоёшь и делай с ним, что хошь. Женщина любит тех, кто ей нравится, а мужчина любит тех, кто любит его, вот и всё. Так сильно, что на любовь к кому-то ещё душевных сил не остаётся. Он согласен терпеть только тех, кто его любовь к нему разделяет. Мужчин всегда возмущает, если женщина любит себя, потому что это для них крамола несусветная: как можно любить кого-то мимо них! Мимо таких надо проходить. Если мужчина себя настолько не уважает, что в общественных местах пьяным валяется, то он пьёт на поражение. Он себя всё равно уничтожит, и ты его не спасёшь, так что смело шагай своей дорогой. Если она у тебя есть, конечно. Большинство баб о пьяные тела потому и спотыкаются, что никакой другой дороги нет.

– Я из этих отношений поняла одно: самое трудное на свете – это за мужчиной ухаживать. Видимо, поэтому в нашей стране бабам с детства так усиленно на мозги капают, какое это счастье для них – замуж выйти. Проблема не завоевать мужчину, а каждый день его потом кормить и обстирывать в плену. Удивительней всего, что он постоянно твердил: «Вы, бабы-дуры, сами не знаете, чего хотите», но я как раз очень чётко понимала, чего хочу. Я хотела семью, ребёнка, стабильности и защиты. А его невозможно было раскрутить на откровенный разговор, разгадать, чего ему надо. Если ему плохо, так его никто не держал, но он не уходил. Когда ребёнок родился, он стал беситься, что ему теперь придётся расписываться со мной, «как честному человеку». Ну, не ведут себя так честные люди! Потом меня стал обвинять, что я лишаю ребёнка отца, не хочу с ним расписываться, но сам каждый раз в стельку напивался, когда я предлагала оформить отношения. Как я с ним пьяным в ЗАГС пойду? Это же самый важный момент в жизни – создание семьи, но у него другое видение ситуации: «У меня же стресс, что ты меня свободы лишаешь! Это вам, бабам-дурам, какие-то дурацкие ритуалы нужны, а мне и так не кисло». Как я только под него ни прогибалась – ему всё не так было! На практике убедилась, что никогда не надо под мужчину прогибаться. Бесполезно. Всё равно не угодишь, так что лучше и не пытаться. А он ещё выделываться стал перед своими собутыльниками, всем демонстрировать, что у него есть отношения с бабой. Ко мне в дом их притащит и шепчет, чтоб наблюдали, как я его команды буду выполнять, и тут же орёт: «Верка, к ноге, сука, служи!». Они ржут. Дикие, тёмные, злобные – кошмар какой-то. С горя начала читать книги по психологии. Твоя правда: они действительно востребованы только очень несчастными женщинами. Что такой литературой вся страна завалена, о многом говорит. А романы придумывают, я думаю, чтобы женщина могла своим детям красиво описать знакомство с их отцом. Ребёнок же вырастет и рано или поздно спросит, как мы познакомились. Что я ему скажу? Правду?

– Потому столько несчастных семей, что каждому поколению дают ложную информацию об отношениях полов. А так многие задумались бы, надо ли оно им.

– Нет, ну нельзя же детей такой правдой травмировать. Дети должны верить в сказку…

– Про любовь, которой нет.

– И что теперь делать? Если нет, надо её хотя бы придумать. Я никогда не читала глупостей «Как стать счастливой посреди тотального несчастья», просто открыла «Психологию семейной жизни», а там написано, если вы любите этого человека, то терпите. И у меня как в мозгу что-то щёлкнуло, на место встало: я же не люблю его. Видимо, жизнь за это и наказала, нельзя так. Предложила ему расстаться, раз любви нет. Он с дивана огрызается: «Какой тебе любви надо, курица? Достаточно, что я с тобой сплю». Меня понесло: «Уходи! Зачем так жить, постоянно оскорблять друг друга? Ведь тебе плохо со мной, мне – тоже. Кто тебя заставляет быть там, где тебе плохо?». Он глазами хлопает, не понимает: «А как же ещё надо жить, дура? Все так и живут, а ты красивой жизни захотела, падла!».

– Ему-то, видимо, не так и плохо было. Не работал, пил за твой счёт, кушал хорошо, на диване лежал, телевизор смотрел. Баб в таком качестве почему-то сразу содержанками называют.

– Ой, я не знала, как от него отделаться!

– Потому и говорят, что любовь зла – полюбишь и козла. Любовь проходит, а козёл не уходит.

– У меня же нет мужчин в семье, чтобы ему врезали, с лестницы спустили, доходчиво объяснили, что ему тут не рады. Брат с ним сам пил, недоумевал: «Такой клёвый чувак, не понимаю, чё те ещ

убрать рекламу



ё надо? Гляди, прокидаешься с такими претензиями». Я пошла к нашему участковому, говорю, что он мне не муж, не родственник, никто – как мне его из своего дома выкурить. Он плечами пожал: «Очень просто, по месту прописки. Хотя нарушение паспортного режима пять лет, как отменено, но многие лохи об этом до сих пор не знают». Справки о нём навёл, оказалось, что у него ещё семья есть во Всеволожске, вот пусть туда и катится… Нет, я сама виновата, конечно, что так влипла. Я ведь сразу понимала, что с ним жизни не будет, но замаячила глупая надежда: а вдруг. Хоть стану «как все», ребёнка рожу. Ещё я заметила, что у таких мужчин совсем нет чувства юмора, они не умеют шутить или отпускают только очень грубые шутки, на грани оскорбления. Я один раз его у остановки ждала в снегопад, отвернулась от ветра, чтоб в лицо не мело, а он мне в спину то ли кусок льда, то ли спрессованного снега как кинет, даже с ног сбил. И ржёт! Дескать, как весело, а я сама виновата, что отвернулась, когда он тут идёт. Я потом снимок делала, у меня трещину в ребре обнаружили. Мог меня толкнуть, пихнуть, лягнуть, и всегда грубо так, но ему это почему-то казалось очень весело. В магазин зашли, а там посреди зала ведро с водой стоит, уборщица полы моет. Он как пнёт его ногой, как будто места мало, не обойти. Ведро в меня полетело. Мне тогда какие-то тётки сказали: «Как ты с таким придурком живёшь?», а он разорался: «Да они тебе завидуют, а их вообще никто не трахает!». До сих пор удивляюсь на себя, почему я тогда не заметила, какой он гадкий человек.

– Может, всё-таки влюблена в него была, что ничего не замечала?

– Чёрт его знает. Говорят, в нашей стране женщины могут в бюст Ленина влюбиться, потому что выбора никакого нет. Принято считать, что женщины такие придирчивые, предъявляют мужчинам какие-то невыполнимые требования, а оглядишься вокруг, так бабы умудряются жить и с наркоманами, и с теми, кто стеклоочиститель лакает, и с уголовниками по нехорошим статьям вроде изнасилования и педофилии. Одна вообще за серийного маньяка вышла, показывали тут по телику репортаж из колонии. Зубы у невесты выбиты, шамкает: «После тех алкашей и садистов, что у меня были, мне и маньяк не страшен». Мужиков редко встретишь, которые согласились бы с таким отстоем барахтаться. Каждому подавай вечно молодую, да с квартирой, чтобы работала обязательно, деньги в дом приносила, хозяйство вела, проблемами не грузила – он её сам загрузит по самое не хочу. Но повсюду анекдоты, как бабы зажрались и избаловались, не ценят простые радости жизни, каждой олигарха подавай, чтобы шубы с бриллиантами дарил. А мужчины – ну сама простота: «Нам не надо ничего, мы такие нетребовательные, это только взбалмошным женщинам всё чего-то неймётся, мы и на работу только ради них ходим, чтобы было чем за их капризы расплачиваться». Может, лучше про олигархов почитать? Там не очень нудно?

И Вероника грустно посмотрела на полку, где стояла книга с физиономией Березовского на обложке.

– Ай, такие же сказки, как и «про либофь» твою. У нас не умеют жизнь богатых людей описывать. Интересней всего о них пишут американцы, а у наших или вопли, как «разворовали всё подонки», или нищенские фантазии, как богатый барин решил проблемы бедной деревенской девушки, наивной и непосредственной, с потупленным взором обязательно. За этот-то старательно потупленный взор он подарил ей шубу и кольцо, а она в ответ отдала самое ценное – переспала с ним. Больше ничем не располагала, бедолага. Только очень бедные слои населения могут до такого «счастья» додуматься или затянувшееся половое созревание сказывается. Сейчас всюду мусолят сюжет, как олигарх или банкир приезжает в деревню – даже не обсуждается, чего он там забыл. Встречает там доярку Марусю и влюбляется в неё, как школьник. Этакий дурачок, которого любая Маруся может подцепить на свой крючок. На деле будущие олигархи женятся ещё в институтах на своих сокурсницах, по статистике чаще всего выбирают в жёны студенток медицинских или педагогических ВУЗов. Жёны олигархов – это главный тренер сборной России по художественной гимнастике Ирина Винер. Или Наталья Касперская. Вот настоящие светские львицы, а не какие-то кошки драные, которых подцепили на пляже, сделали певицей, а потом бросили напоказ всей стране, чтобы она десять лет об этом интервью давала. Вот про кого было бы интересно почитать, но о них не пишут, потому что им это не нужно. Они слишком интересно живут, чтобы демонстрировать себя людям, которые не имеют к их кругу никакого отношения.

– Ты хочешь сказать, что доярка не достойна олигарха?

– Дело не в том, кто кого достоин. Доярка живёт натуральным хозяйством, а олигарх – в информационном обществе. Это два измерения, которые не пересекаются. Странное дело, но нынче про доярок знают ещё меньше, чем про олигархов. Когда хотят показать русскую деревню в кино, которое снимает не сама деревня, естественно, а жители столицы и не всегда российской, то там непременно фигурирует эта доярка. Влюбчивая, глупая, готовая потерять голову от любого лица мужского пола. Всё время глазами не доенной коровы смотрит на любого прохожего: не он ли мой единственный. Её там любят все, кому не лень, в конце концов бросают, а она голосит, что умрёт без любви, хотя до этого сто лет как-то жила. У Тарковского в «Зеркале», когда героиня Тереховой приезжает на хутор, хозяйка просит отрубить голову курице. Хозяйка на сносях и её мутит при виде крови, а надо обед варить. Бабы в деревнях рубили головы домашней птице, резали ягнят. И делали это очень грамотно, не как сейчас отморозки, типа Дрыгунова, которые кошку замочат и бегают, всем её ошкуренную тушку показывают, какие они смелые, что со зверушкой расправились. Крестьяне над живностью никогда не глумились, она им питание давала. Это особый характер надо было иметь. Крестьянская баба – это не сентиментальная барышня, из неё выбита наивность, у неё слишком земная жизнь, чтобы в фантазиях пребывать. Она лучше других знает, к чему приводит соединение мужского и женского начала: у неё живность на основе этого постоянно плодится, и всех кормить надо. Тоже постоянно. Она вряд ли будет плакать, что умрёт без мужика, потому что владеет основами выживания в невыживательных условиях. Она не богатая, но и бедной никогда не будет, у неё всегда есть продукты первой необходимости, она знает, как их получить, весь процесс от и до. Это мы тушку курицы в магазине покупаем и думаем, что она так на дереве где-то растёт, а майонез делают из сметаны, которую получают из пены на волнах.

– Ха-ха-ха! Маргарита Григорьевна какой-то год свой домик дачникам сдавала, преподаватель из университета жил, потом и маму свою привёз, гости к ним приезжали образованные. И вот они так удивлены были, что у неё дома книги есть. А у неё там учебники по вирусологии, биологии, химии, диетологии. Они смотрят так тревожно: «Вы ж доярка, простая русская женщина». Дескать, истинное предназначение русской женщины – неотёсанной и недалёкой дурой быть. Даже не знают, что получение молочных продуктов и уход за теми, кто их человеку даёт, определённых знаний требует. Мне, говорит, иногда с ними не по себе делалось, смотрели на меня, как Геббельс на славян, типа, неужели азбуку знаете, да быть такого не может! Даже просили вслух почитать, чтоб убедиться, но тут уж она их послала открытым текстом. Они ещё больше озадачились. Наверно, основательно порушила им мифы, какой должна  быть душевная и наивная русская женщина. Как с другой планеты, ей-богу! Сядут на террасе и беседы ведут о судьбах «этого загадочного русского народа». Странные такие: сами-то кто? Словно одна курица про других куриц рассуждает. Откуда что берётся – ничего не знают. Хотя и с высшим образованием. Понравилось им у Маргариты, на следующий год опять к ней запросились – отказала. Тяжело, как с иностранцами. Мать этого преподавателя даже свою старую шубу ей хотела пожаловать, как с царского плеча. Думала, раз она огород в рабочем комбинезоне копает, то другой одежды нет. Окончательно добило, что у Маргариты своя шуба имеется, даже лучше той, что подарить хотели, молью поеденной. Ты хоть раз носила шубу?

– Мерила в салоне мехов в Петербурге.

– И как?

– Кольчуга! Как мешок с песком себе на плечи положить и ходить. В ней страшно повернуться – она от тяжести может сразу по швам разойтись. На кой она мне, даже ещё за такие деньги? Хотя некоторые женщины умудряются накопить, кто-то даже сам шьёт из шкурок. Говорят, за пять лет можно у скорняков скупать по шкурке, потом сшить по выкройкам – не особенно и сложно.

– Ага, я помню, как у нас в четвёртом подъезде одна женщина себе шубу вот так по кусочкам несколько лет собирала, потом сшила, а ней как раз гулящий муж вернулся. Её избил, шубу изорвал, грозился изорвать и её богатого хахаля, который шубу подарил. Весь дом об этом месяц гудел!

– Потому что в сознание народное вбит стереотип, что шуба – непременно продукт чьего-то кобелизма. Потому что у нас мышление не просто бедное, а нищенское. И хотя мы по уровню доходов относимся к нищете, но я не знаю женщин, которые не могли бы сами себе украшения или верхнюю одежду купить. Это вообще что-то запредельное: от мужика требовать бабские одёжки и цацки. Во-первых, мужчины ничего не смыслят в одежде, их самих жёны одевают, потому что они пуховик от ветровки не отличают. Во-вторых, сейчас химическая и лёгкая промышленность создали столько лёгких, тёплых и дешёвых материалов для зимней одежды, что пальто можно менять каждые три года, чем всю жизнь трястись над одной шубой из-за её дороговизны. Точно также все уверены, что женщина не может сама себе какую-то ерунду в виде кольца или браслета купить. Ювелир из Дома Быта отдыхал в Турции, накупил бижутерии целый ворох. Там купил по пятьдесят, тут продал за двести. Все себе накупили, смотрится красиво. Шантрапа местная, которая с женщин кольца и серьги рвёт, была особенно не довольна. Они несколько тёток ограбили, собрались в скупку сдавать, а там и проб нет.

– Обидно тем, кого убили за подделку.


убрать рекламу



>

– Кого убили, им уже без разницы, за что да кто. Я купила кольцо и кулон с цепочкой из хирургической стали, Тамарка Сизова увидела на вечере в школе, решила, что драгоценные, а уж она толк в украшениях знает. Не знаю, как сделано, но ношу второй год, и ничего не делается, позолота не слезает. Надоест – выброшу. Какой смысл покупать настоящие драгоценности, если эти ничем не отличаются? Если в нашей стране вообще мало кто знает, чем настоящие камни от подделки отличаются?

– Говорят, что настоящие драгоценности как витамины действуют: питают организм какими-то полезными атомами и защищают от разных бед.

– Ха-ха! Трубачёв кольцо с настоящим опалом носил, тоже верил, что поможет, и что? Спас он его? Натуральный камень может ещё и навредить, если его не на том пальце носить или не по своему знаку Зодиака, а стекляшка по любому никакого вреда не причинит.

– Некоторые светские львицы принципиально не носят ювелирные сплавы и фианиты, потому что у них аллергия на подделку.

– Аллергия означает слабый иммунитет. Какая у нас может быть аллергия, если мы в огородах копаемся голыми руками, а там вся таблица Менделеева?

– А вот и нет! Показывали любовницу владельца бензоколонки, он ей, жмот такой, кольцо ненастоящее презентовал, а у неё на пальце сразу экзема началась, вот как организм до чистого золота чувствителен…

– Чистое золото, да будет тебе известно, никто не носит. Его невозможно носить, оно мягкое, как пластилин, поэтому его почти наполовину разбавляют другими металлами. Ювелирное золото и есть самый настоящий ювелирный сплав. Раньше ГОСТы были специальные, по которым в него добавляли только серебро и медь, а теперь какого только дерьма не заливают. Так что пусть не врут твои светские. Вообще я давно заметила, что многие известные актрисы и телеведущие носят авторские украшения из стекла, керамики, дерева и кожи. Дорогие украшения сейчас предпочитают обычные женщины. Наверно, чтобы их никто за нищих не посчитал, или думали, что богатый любовник есть. Золото сейчас скорее увидишь на паспортистке, официантке, продавщице, диспетчере или фельдшере, на цыганах, на чиновнице провинциального пошиба. Обязательно, чтобы сразу две цепочки на шею было одето, разного плетения и длины, как по единому кодексу. В магазине в рыбном отделе продавщица селёдку из бочки вылавливает, а на каждом пальце по золотому кольцу, на запястье браслет болтается, всё в маринаде, в жиру, а ей не жалко: золото же, чего ему сделается! А в зажиточных странах это считается дурным тоном и безвкусицей – золотой эквивалент на себе изнашивать.

– Но ведь мужчина должен что-то подарить. Нельзя же всё самой покупать. Мужик-то тогда на что? Думаешь, он тебе спасибо скажет, что ты сама себя обуешь-оденешь? Такие женщины мужчину ещё больше раздражают, потому ему невозможно почувствовать себя главным в отношениях.

– Ага, подарить, а потом изнасиловать, избить или оскорбить женщину в отместку, что пришлось тратиться, а по-другому такие «любить» не умеют. Если мужчина так к себе относится, что он только для покупок нужен – это его проблемы. Отношения в стиле «купишь – не купишь» не любителя. Одна жалуется, что ей не дарят ничего, другой дарят, но бьют за это, третью вообще бросили, когда она стала больше зарабатывать, а «настоящему мужчине» это оскорбительно. Если мужика раздражает женщина, что он якобы обязан ей что-то дарить, но в то же время не знает других способов подката к ней, с таким проблем не оберёшься. Он не знает, чего хочет, если считает проституткой женщину, которая любит подарки, и презирает ту, которая ничего у него не возьмёт. Есть мужики, а есть мудаки, так вот это как раз о последних, с которыми лучше не связываться, но женщина тащит таких в семью, потом недоумевает, почему её там бьют и воспринимают только как прислугу.

– Слушай, ты у меня почву из-под ног выбила, я не знаю, что теперь читать! Про любовь уже не хочется, про богатых тоже глупость какая-то получается.

– Про Гагарина почитай. Если бы он жил в США, был бы сказочно богатым человеком, а у нас система не та. Такие люди, как Королёв или Калашников, в любой другой стране сразу стали бы олигархами, не только в Америке или Европе, но и в Африке, а особенно на Ближнем Востоке. В России умные люди могли разбогатеть только при Петре Первом, да и то не все, а самые проворные. У жены Пушкина предки были сказочно богаты, а она сама, как известно, осталась бесприданницей. Основатель их рода держал гончарную лавку в Калуге, отсюда и фамилия, а прапрадед Афанасий Гончаров основал знаменитый Полотняный Завод, поставлял паруса флоту, а парус тогда был двигателем корабля. Это как сейчас турбинами торговать. А дед Натальи Николаевны растратил состояние в тридцать миллионов на кутежи и карты, оставив шестерых внуков ни с чем. Русские деньги при царях были очень дорогими, корова стоила три рубля, поход в магазин обходился в пять копеек, то есть при перерасчёте на нынешние цены тридцать миллионов – сумма фантастическая. Её отец сошёл с ума, пытаясь спасти хотя бы остатки наследства. Советские читатели считали, что брак с Пушкиным был великой удачей для Гончаровой, на самом деле он был намного старше, имел долги, играл, обладал крайне плохой репутацией, как жених. Но она была бесприданницей, сказать проще, никто на неё больше не претендовал. Таких сразу выдавали замуж за любого желающего. Многим непонятно, почему три сестры, умницы и красавицы, а такие странные браки: одна её сестра вышла за вдовца, другая вообще за Дантеса, который мало того, что мужа сестры убил, так ещё и католиком был, что в русском обществе не приветствовалось. Но невесты без приданого были никому не нужны, будь хоть какой красоты. Принято считать, что только женщины алчные, на самом деле женихи-аристократы вели настоящую охоту за невестами с приданым. Русские аристократы, которых сейчас чуть ли не обожествляют, в массе своей были кутилами и спускали в карты целые имения. А имение – это деревня с крестьянами, которые производили продукт, выделывали лён, растили хлеб и скот, валили лес, этим всем можно было разумно распоряжаться и получать хорошую прибыль – такие помещики процветали. Но психология богатства такова, что его создают охотней те, кто познал нужду и нищету. Такие люди боятся нищеты, как боятся войны те, кто её видел. Ведь много придурков, которые войну считают крутым занятием, хотя они её видели только в кино. Так же и прививку от нищеты получают те, кто с ней знаком не понаслышке. Такие будут всеми лапками работать, чтобы выйти на новый уровень, пробиться к лучшей жизни, только бы не скатится обратно. Богатые семьи – это два-три поколения, потом нарождаются внуки, слабые и избалованные, которые считают нормой, что в доме полно слуг, их можно шпынять, а деньги сами текут рекой. Они уже не понимают, что для поддержания денежного потока надо работать, вести дела, разумно распоряжаться продукцией, получать доход. Они не видели бедности, поэтому не опасаются её наступления, не понимают, что это такое. Взять мощный клан уральских промышленников Демидовых, которые были богаче царской семьи. Там только первые два поколения по-настоящему работали, вкалывали в поте лица на обогащение семьи, знали своё дело, плавили железо, ходили в экспедиции, искали руду. А их малахольные потомки «славились» только кутежами, попойками и карточными долгами, когда за один присест проигрывались знаменитые алмазы и самоцветы, добытые предприимчивым предком-трудягой. Богатство рода похоже на синусоиду, которая поднимается и падает, когда деды и отцы пробиваются из бедности сквозь немыслимые трудности и препоны, а дети и внуки благополучно всё спускают и скатываются до ночлежек и приютов, недоумевая, куда же всё подевалось и почему все вокруг не озабочены тем, чтобы оплатить их долги и дать денег на очередную рулетку. А для этого таким инфантильным эгоистам нужны богатые невесты, в семьях которых ещё не завелась зараза вроде праздности и беспечности. Папаши которых ещё не утратили хватку, умеют преумножать состояние семьи. А кому уже лень и скучно заниматься такой морокой, те нанимали проворного приказчика или управляющего. Как правило, из бедных слоёв населения. Или это был какой-нибудь бедный родственник, юноша скромный, но толковый, а главное, знакомый с ужасами нищеты и нужды. Он брал управление в свои руки, благо, что барин-дурак ни во что не вникал, да и не понимал ничего в бухгалтерии и счетах, постепенно переводил деньги на себя, разорял предприятие, пока барин прожигал проценты в борделях и игорных домах. В итоге барин попадал в долговую яму, где его изнеженный организм чаще всего погибал от потрясения, а из вчерашнего приказчика выходил родоначальник очередного богатого клана. В богатых семьях интересны только первые два-три поколения, а потом идёт публика слабая, бесцветная, да к тому же со спесью. Вот как сейчас многие орут, как наши деды и отцы Войну выиграли, а мы-то сами страну пропили и просрали.

– Откуда ты это знаешь, про богатство Гончаровых?

– Вон книжка стоит о Пушкине, там всё подробно описано.

– Я эту книжку тоже читала, но ничего подобного не запомнила! – изумилась Вероника. – Там же только про любовь.

– Ну, правильно, каждый видит только то, что он хочет видеть. Мужчины, которые эту книгу читали, вынесли из неё, «как подлое бабьё великого поэта сгубило» или как его царский режим гнобил. Впечатлительные барышни типа тебя умудрились где-то там любовь разглядеть, а мне запомнилось описание первых русских промышленников, которые развивали страну и двигали общество, пусть не всегда приемлемыми для ленивого большинства методами.

– Может, мне её опять перечитать? Или бесполезно… Этак я совсем до мужского чтива скачусь!

– Разделение чтения по половой принадлежности – признак отсталого общества. Думаешь, так называемое «мужское» чтение чем-то отличается от твоих романов? Такая же тягомотина, как большевики грабили страну, как будто демократы чем-то другим заняты. Написал бы кто, как с этим покончить, ещё лучше – сделал бы. А писать об это

убрать рекламу



м можно до бесконечности, как и «про либофь». Как бабы друг другу пересказывают, у кого как муж напился, словно у других это как-то иначе делается. Все пьяницы ведут себя одинаково мерзко, а они как некий эксклюзив это преподносят. Кто войны до бесконечности описывает, кто-то воровство. Есть темы, которые можно вечно перетирать, так и не разобравшись в самой природе явления, чтобы его больше не было. Помню, мы в школу ходили мимо депо, там в бетонном заборе дыра была и вечно чей-то зад лез, словно колдун на кладбище. Несуны пропихивали медные и свинцовые накладки, их ловили, стыдили, штрафовали, пугали тюрьмой. Кто-то через проходную выносил штангу из меди, привязывали её к спине, отчего осанка становилась подозрительно прямой, на том их и ловили. Кому-то удавалось к причинному месту свинцовую пластину приладить, но таких по растопыренной походке вычисляли. Наш сосед работал сторожем в депо и только смеялся: мелочь ловят с баночкой эмали, с кусочком цветмета, когда они в заборе застрянут, а по окончании рабочего дня открываются главные ворота и машинами вывозят бочки с краской какому-то начальнику на дачу, контейнеры с металлом и стеклом в кооператив по изготовлению каркасов для теплиц, где рулит племянник какого-то директора, исправные генераторы под видом списанных скидывают каким-то делягам. И такова история и схема воровства по всей России. Мелкий жулик попадётся, а крупный ворюга даже не тревожится по этому поводу, как в поговорке муха в паутине закона запутается, а шмель пролетит. Ничего нового. И чего об этом писать да слюной захлёбываться, как будто Америку открыл? Один журналист год в засаде сидел, работал под прикрытием, жизнью рисковал, но написал-таки толстый роман о чиновниках-коррупционерах: ворують, оказывается! Это ещё при Рюрике знали, а он на обложке заявляет, что это – эксклюзив и сенсация. Тоже мне, сенсация тысячелетней выдержки. Об этом можно писать до бесконечности, как мексиканский сериал крутить. Принято считать, что это – умная мужская литература. Один читатель тут ходил, любой разговор начинал репликой: «Вот вы, бабы-дуры, читаете всякую ерунду, как глупые коровы, а Аляску-то прошляпили» или «Вам, дурам-бабам, только примитив про амуры подавай, а я тут на днях открыл для себя загадочный мир Чейза». И досада такая на морде, что ни одна курва этого подвига не заметила! Типичное горе от ума, все симптомы на лицо. Читает-читает из последних сил, а в лексиконе превалируют только эти «дуры-бабы» и «кобылы-коровы». Все свои проблемы в личной жизни выдал с головой.

– Надо «Горе от ума» перечитать, вот что, – осенило Веронику. – Вернёмся к старой-доброй классике, раз такое дело. Я ведь так и не поняла, почему Софья отвергла Чацкого, такого умного и правильного?

– Так бабы все дуры, чего тут понимать.

– Ха-ха-ха! Я помню, Бубликов в школе в сочинении написал, что Софья предала Чацкого, потому что все бабы – стервы, и Анна Ивановна осторожно так заметила: «Серёженька, тяжело тебе будет с женщинами». А он ответил, что это им будет с ним хреново. То-то поговаривают, что он жену колотит.

– Не колотит, а бьёт на поражение, – ответила Марина. – У него поставленный удар. А что касается Чацкого, нет ничего удивительного, что Софья дала ему отставку. Обычный франт, три года где-то мотался, когда у невесты той эпохи уже наступала старость. Молчалин тем и хорош, что молчит, потому что мужики-балаболки – трагедия России. Они всё на свете знают! Но ничего не могут. Сколько таких Чацких сейчас орёт по кухням коммуналок, как надо жить, учат всех жизни, знают, как построить коммунизм в какой-нибудь Мавритании и накормить голодающих Анголы, а у самих, что называется, ноги босы и жопы голы. Чацкий обличает московское общество и при этом собирается жить с женщиной, отца которой считает оплотом этого общества. Она же его росток, ему жить с этим. Это всё одно, как ненавидеть негров, но жениться именно на темнокожей женщине. Но в том-то и дело, что таким мужчинам не столько женщина нужна, сколько возможность хоть с кем-то пободаться. Страстно рвётся в бой, причём со всеми сразу, но даже не знает, за какой результат сражается. Себя считает человеком значительных способностей, который не может реализовать свои таланты по вине общества, всех презирает и считает дураками, но сам кроме спеси и занудства тоже особых умений не обнаруживает. Рассуждает о проблемах политики и ущемлении русской культуры, но не разбирается в реальных живых людях. Короче говоря, пассивное трепло, умеющее женщину только или обожествлять, когда припрёт, или тут же объявить падшей, когда она не отвечает его глупым детским идеалам хотя бы по одному пункту. Не нравится общество – создай своё, не нравится модель государственной службы – создай свою, но он ничем не может заниматься, потому что в любой деятельности видит обман и подвох. Считает, если кто служит, значит, карьерист или подхалим, а сам поди-ка, послужи, покажи, как это надо делать. Грибоедов сказал даже больше, чем хотел, что скоро женщине не в кого будет влюбиться… Наташка, ты чего там пишешь?

– «Не в кого влюбиться». Пожалуйста, помедленней, я записываю.

– Репортёр ты наш, не туда Чапаева поставила. Выше залезай, вон он у меня где, под потолком.

И я залезла по стремянке под самый потолок, где на полках хранились такие писатели, как Александр Фадеев, Аркадий Гайдар, Николай Островский и другие «нечитаемые» нынче авторы. Жалко было эти книги, с которыми давно уже никто не общается. Даже некоторые «просоветские» романы Шолохова и Алексея Толстого были тут! Признаться, люблю вот так сидеть где-нибудь под потолком и рыться в старых переплётах. И неважно, советские они или высокосветские. Открыла наугад того же «Чапаева», которого здесь, помимо моего, было три штуки:

– А пропадать-то неохота? – пошутил Фёдор. 

– И тут неодинаково, – серьёзно ответил Чапаев. – Вы думаете, каждому человеку жизнь свою жаль? Да не только сто, а и один не всегда её любит как следует. Я, к примеру, был рядовым-то, да што мне: убьют аль не убьют, не всё мне одно? Кому я, такая вошь, больно нужен оказался? Таких, как я, народят, сколько хочешь. И жизнь свою ни в грош я не ставил… Триста шагов окопы, а я выскочу, да и горлопаню: на-ка, выкуси… А то и плясать начну, на бугре. Даже и думушки не было о смерти. Потом, гляжу, отмечать меня стали – на человека похож, выходит… И вот вы заметьте, товарищ Клычков, што чем я выше подымаюсь, тем жизнь мне дороже… Не буду с вами лукавить, прямо скажу – мнение о себе развивается такое, што вот, дескать, не клоп ты, каналья, а человек настоящий, и хочется жить по настоящему-то, как следует… Не то што трусливее стал, а разуму больше. Я уже плясать на окопе теперь не буду: шалишь, брат, зря умирать не хочу… 

Только дошла до того места, где Чапаев ругает командиров, которые если «патронов тебе надо – так нет их, а на приказы – ишь гораздые какие», как в библиотеку кто-то тихо вошёл и прогнал детей от компьютера: «Брысь отсюда».





Авторитет пожаловал. Дети так и упорхнули стайкой на улицу, а Волков выдернул шнур компьютера из розетки, отчего монитор испуганно погас. Маринка выскочила из-за стеллажей с кипой книг и налетела на нежданного гостя.

– Чего ты носишься как фляер? – раздражённо воскликнул он. – Чуть с ног не сбила.

– Простите.

– Тебя убить, что ли? – спросил Авторитет безо всяких вступлений, усаживаясь у Маринкиного стола.

– За что? – уточнила Марина, Вероника даже выронила какой-то роман, а я чуть с лестницы не упала.

Авторитет посмотрел на нас и спросил:

– Кто из вас моей жене наплёл про День города?

Мы пожали плечами, а Маринка застрекотала:

– Я просто так сказала, что хорошо было бы, если бы…

– Если бы да кабы! – перебил Волков. – Сядь ты, не маячь перед глазами… И как ты себе это представляешь?

– Ну так, как-нибудь…

– Нет, с какой стати я буду этим заниматься? – изумился он.

– Вы тоже здесь живёте, – бубнила Маринка. – А городу как-никак семьсот лет.

– Ну и что, что семьсот? Что такое семьсот? Цифра семь и два нуля. А почему никто не праздновал этот день, когда городу исполнялось, скажем, шестьсот семьдесят восемь лет?

– Не знаю.

– Так принято, чтобы уделять больше внимания цифрам с нулями, – высунулась Вероника из-за стеллажей и снова туда спряталась.

– Вот и уделяй! Я, если что и делаю, то лишь потому, что вижу в этом пользу для себя. А на ваши дни города у меня никаких видов нет.

– Вы же не будете всю жизнь с ножом в рукаве ходить, – возразила Марина. – Не привилегию же Вы себе в самом деле взяли делать одно только зло. Граф Орлов тоже в молодости был хуже бандита, а в зрелые годы остепенился. Занялся коневодством.

Авторитет после этих слов как-то удивлённо и беспомощно рассмеялся, но ответил так же просто:

– Не буду я ничего делать.

– Вот из-за таких эгоистов и индивидуалистов мы ни коммунизм, ни капитализм не построим! – не выдержала Маринка и вспылила, отчего Авторитет снова рассмеялся:

– Коммунизм уже построили. В отдельно взятом Кремле.

– Как будто от него что-то сверхъестественное требуют!

– «Требуют»? Хм, от меня? – нахмурился Авторитет и тут же спросил: – И что мне за это будет?

– Ничего, – пожала плечами Марина. – У Вас и так всё есть. А уж мы тем более Вам ничего дать не можем, чего у Вас нет.

– Действительно, – кивнул Волков.

– Всё, что может человек получить на свете, у Вас есть, а у нас нет и сотой доли того, что есть у Вас.

– Тысячной, – поправил он с довольной улыбкой.

– Тем более, – и Марина решила осторожно проводить свой план действий дальше, подвинув Авторитету какой-то журнал: – Я вот журнал по городскому дизайну выписала. Посмотрите, какие красивые города в мире есть. Всё, что там ни увидишь, радует глаз. Всё продумано и красиво: и архитектура, и парки, и даже дорожные знаки. Города не бо

убрать рекламу



льшие, не столицы какие-нибудь, а какие ухоженные, как заботливо всё оформлено! Ведь, как ни крути, а уютная и комфортная среда обитания влияет на самоощущение общества и человека в нём, как ничто другое. Нас политдебатами кормят о становлении демократии на Украине и в Гондурасе, а собственной страной никто не занимается. В лучшем случае, обещаниями: «Это вам будет через полвека, то – через два тысячелетия, дайте подумать о великом». Даже Чечню из руин восстановили нашими деньгами, хотя не мы её разрушали, а у нас асфальтированных дорог до сих пор нет. Как у человека может сформироваться активная жизненная позиция и богатый духовный мир, если он всю жизнь живёт в покосившемся от времени бараке с окнами на помойку? Такой вид из окна может сформировать только социально опасного типа!

– Ну и язык у тебя, женщина, – ужаснулся Авторитет. – Острее всякого «Джилетта». А ты не подумала, что вашим властям именно это и нужно, чтобы в стране вместо граждан дебилы жили? Я вот, например, никак в толк не возьму, почему вы выросли в такой дыре, а тянетесь к прекрасному? Здешние бабы как мыслят: воду дали на два часа в день, чтобы тряпки постирать да посуду перемыть – они уже ликуют. Свет дадут до десяти вечера, чтобы бельё успеть погладить и обед сварить, и они уже руки готовы власти целовать. Сын или муж трезвым домой пришёл – уже праздник. Замечательно тупые бабы. А зачем этой стране другие, если Русь именно на таких клинических дурах держится, которым была бы картошка да грошей немножко?

– Мерси за столь изысканный комплимент в адрес русских баб, только русские мужики с Вами не согласятся. Они же кричат, что Русь как раз на них держится. Им-то вообще ничего не надо: ни картошки, ни грошей.

– Ну, эти крикуны воспитаны по принципу «всё для фронта, всё для победы и ничего для себя». Вы же какие-то нестандартные получились. День города им подавай, асфальт на дорогах, свет круглосуточно. Да где ж это видано? И это в эпоху великих свершений и становлений, когда весь народ, панимашь, дружно жрёт землю во имя светлого будущего следующих поколений олигархов? Нет, не такими должны быть женщины в стране, где народ на протяжении всей истории мордой в говно тычут и доказывают, что это манна небесная. Вы же этак всю Россию профукаете!

Авторитет от души валял дурака, пародируя пламенную и обличительную речь директора разворованного под ноль колхоза.

– Вы за границей пожили, а теперь нас быдлом считаете, да? – спросила его Вероника.

– Нет, – спокойно ответил он. – Я вообще людей не люблю, как явление, так что не думай, что именно тебя такой чести удостоил своим презрением. И я всегда честно в этом признаюсь, в отличие от ваших чиновников и политиков.

– Хватит изображать из себя зверя, – спокойно сказала ему Маринка и продолжила тыкать пальчиком в журнальные фотографии из цивилизованного мира: – Вот смотрите, там искусство существует прямо в открытом городском пространстве. Не скамейка, а шедевр! Неужели у нас никто так не может? Могут, ещё лучше сделают! Ведь на такой скамейке можно только стихи читать или думать о прекрасном, а на наших можно только самогонку распивать и под ними валяться, что и наблюдаешь на каждом шагу. А вот простая телефонная будка, но как красиво оформлена. Это ж как надо любить свой город, чтобы так его украшать!

– У нас эта будка и полдня не простоит. Чего ты меня носом в эти журналы тычешь? Видел я эту Европу вот как тебя. Я что могу сделать, если там так красиво, а у нас всё засрано? Там и бомж распоследний не додумается своё говно по стенам домов размазывать, а у нас любой юноша из так называемой условно приличной семьи может у своего же дома всё перекурочить и выдать это буйство половых гормонов за избыток смелости. Поезжай туда – поглядишь, сравнишь. Я могу тебе билет купить, паспорт сделать, визу. Мне, ей-богу, легче и дешевле тебя из этой страны выслать, чем тут выслушивать твои фантазии. Ещё и жену мою заразила своими бредовыми идеями.

– У них на каждом шагу простые и эффектные украшения городского ландшафта, – не отставала Марина, – а у нас куда ни плюнь…

– А там уже наплёвано, – закончил фразу Авторитет.

– Вот именно!

– Ох, утомили вы меня, бабы. Там этим делами муниципалитеты занимаются или как там их ещё зовут, а не…

– Какой смысл в наш муниципалитет обращаться, если там ждут только одного – чтобы от них поскорее отвязались? Жалуешься, что воды нет, они ухмыляются: «Радуйтесь, что ещё электричество есть». Скажешь, что и электричества уже нет, они парируют с укоризной: «Радуйтесь, что газ есть». Вопишь, что радио не работает, они с печатью просветления на морде отвечают: «Будьте довольны, что крыша над головой есть, а вот мы землю в ваши годы жрали! И не ложками, а совковыми лопатами» и тэ дэ, и тэ пэ в том же духе. Как с ними разговаривать? Хоть бы Вы их призвали спуститься с небес на землю. Они Вас послушают.

– Я аполитичен ещё с позапрошлого десятилетия. Что мне за дело до этих мелких манипуляций измученным народным сознанием? Никто ничего делать не хочет. Их задача изображать кипучую деятельность на благо «этого народа, чёрт бы его подрал», а ваша задача – делать вид, что вы эту деятельность заметили. Вы бы сказали мэру, что он вашу дерёвню превратил своей мудрой политикой в современнейший город нового века, так его бы, глядишь, и прослабило устроить День рождения всей этой помойки, в какую город при нём превратился.

– С нашим мэром вообще о земном говорить бесполезно. Он упрекает нас, что там и сям люди тонут-горят-взрываются, а мы имеем наглость пока ещё жить и загибаться не хотим. Он у меня взял «Энциклопедию мировых катаклизмов и катастроф», теперь у него на всё случаи жизни параллели с трагедиями мирового масштаба появились. Нашим властям пожалуешься, что зуб болит, они укажут на того, кому ноги оторвало, но он счастлив, что руки целыми остались.

– Очень хорошая методика для управления безмозглыми массами: по-настоящему минимум начинаешь ценить только тогда, когда навсегда утрачивается максимум. А ещё лучший способ позабыть обо всех неприятностях – купить ботинки на два размера меньше. Вам же власть ясно сказала: хватит благоденствовать. Слишком хорошо жить хотите, да? А у власти на этот счёт другое мнение.

– С каких это пор Вы нашу власть слушать стали?

– Да я не слушаю, а слышу, – усмехнулся он. – Куда ж денешься, если орут в оба уха? Да и вообще иногда, знаете ли, интересно послушать, чего там в этом вашем государстве делается, чего ваши избранники изрекают.

– А теперь нас послушайте. Вам же ничего не стоит устроить День города в лучшую пору года «с пристойными увеселениями, чтобы веселье не было только порождением опьянения, а происходило от осознания». А то веселье всегда в канаве или под забором заканчивается. Люди только непотребным прельщениям отдаются.

– Предаются, – поправил он. – Если народу в канаве или под забором больше нравится, что жтут поделаешь? Это же не демократично: мешать народу заниматься, чем ему нравится.

– Но это же не так, – возразила Вероника. – Надо, чтобы люди почувствовали себя гражданами города, чтобы у них появился интерес к его истории и общность на основе этого интереса. Чтобы был какой-то определённый ритуал. Вы знаете, что ритуалы нужны не только для зрелищности, а и для того, чтобы ввести эмоции человека в нужное русло? Например, похоронный ритуал помогает пережить потерю близкого человека, и без него справиться со стрессом было бы сложнее.

– Ну, похоронный-то ритуал я всегда готов организовать, – оживился Волков и добавил по-отечески: – Бросьте вы всякой лабудой заниматься. Мой вам совет. Охота вам тешить самолюбие какими-то доморощенными спектаклями? Тоже мне, утончённые интеллигенты на селе. Когда мне было тридцать лет, я на такую глупость не разменивался. Золотое было время, начало девяностых. Такое поле деятельности! Всё бы отдал, чтобы то время вернуть… Каждый должен заниматься своим делом. Библиотекарь книги людям выдаёт, санитарка в больнице за больными ухаживает… Так, а горе-горское у нас чем занимается? – споткнулся он о мой род деятельности. – Схемы какие-то паяешь?

– Хотя бы, – киваю я.

– Вот и паяй дальше… Слушай, а чего ты там записываешь? Конспектируешь бессмертный труд комиссара Фурманова, или у меня видение?

– Не приставайте к ней, она очередной роман пишет.

– Хоть кто-то делом занят. На издание лет десять деньги собирать будешь.

– Это как получится.

– О чём роман-то?

– О любви, естественно! О чём же ещё?

– Это правильно, а то нынче женщины о войне и политике пишут, о криминале и коррупции. Это что надо сделать, чтобы женщина о таких кошмарах писала? Это уж постараться надо было… А всякие там дни городов пусть проводят власти этих городов, если сочтут нужным.

– А они не сочтут! – обиженно воскликнула Маринка.

– А ты жди, – усмехнулся Авторитет. – Может быть, ваша власть через двадцать-тридцать лет и раскачается на праздник для плебеев. Выдаст тебе тысячу рэ, скажет: «На, Марина Викторовна, устраивай День своего города».

– Двадцать лет! Через двадцать лет мне стукнет пятьдесят, тогда и деньги на что мне пригодятся?

– На дешёвый гроб. Ведь «деньги всегда, во всякий возраст нам пригодны; но юные в них ищут слуг проворных и не жалея шлют туда-сюда; старик же видит в них друзей надёжных и бережёт их как зеницу ока», – неточно процитировал он «Скупого рыцаря».

– Зачем же ждать до гроба? Неужели нам жизнь для этого дана? Этак пройдёт бог знает сколько времени, мы исчезнем, и в конце концов «наши страдания перерастут в радость тех, кто будет жить после нас». Не помню, кто это сказал.

– Это известная чеховская героиня сказала, двоечница! Как тебе библиотеку-то доверили, если школьную программу по литературе не помнишь? – с укоризной заметил Авторитет и по памяти произнёс отрывок, делая большие паузы там, где в пьесе стоят всего лишь запятые – «Пройдёт время. И мы уйдём навеки. Нас забудут. Забудут наши лица, голоса и сколько нас было.

убрать рекламу



И страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живёт теперь… Кажется, ещё немного, и мы узнаем, зачем мы живём, зачем страдаем», а дальше я не помню. Так что жизнь ваша, милые сёстры, ещё не кончена. Будем же жить.

Прочитал он это с таким выражением, что мы зааплодировали.

– Вот Вы образованный человек, – заверещала Марина, – а не понимаете таких простых вещей. Людям нужен праздник. Даже Пётр Великий во время Северной войны…

– Ой, отстань ты со своим Петром! День взятия Бастилии отмечайте. Сейчас в России страсть как модно праздники стран развитого капитализма отмечать: Хэллоуины там всякие, да дни Святых Валентинов.

– А я хочу День города! В этом году. Жизнь один раз даётся и мне некогда ждать, когда здесь наступит совсем другая жизнь. Мне не надо, чтобы на моей могилке написали: «Она померла от долгих ожиданий счастья». Плевать мне на всю вселенную, когда здесь не будет меня…

– Хм, даже так? Я гляжу, ты себя прямо до отчаяния довела. И откуда в тебе столько энтузиазма?

– От сублимации. В нашей стране только энтузиастом и можно быть. Не оптимистом, а именно энтузиастом. Оптимистов я терпеть не могу, особенно наших отечественных, потому что они больше похожи на каких-то экзальтированных обитателей дурдома.

Мы засмеялись, а Авторитет вдруг сказал деревянным голосом:

– До чего же ваша бабья раса живучая. Чего с ними только не делают, а они всё жить хотят. Властям даже сочувствую – не выбить им из вас жажду жизни… У меня овчарка ещё в прошлом году родила шестерых кутят. Пошёл их топить на пруды – куда они мне в таком количестве? Пять часов утра было, пока дети не проснулись и не увидели, а то их потом не оттащишь. Кутята побарахтались, но кто раньше, кто позже на дно пошли. А один барахтается и всплывает. Я его топлю, а он меня за пальцы хватает и дышит жадно так. Ну, думаю, точно – сучка. Уж никак не кобель. Всё как у людей. Мужики сразу тонут или в стакане, или в соплях, или ещё в каком дерьме, а сучки лапками, лапками работают и выплывают. Как та лягушка из притчи, где она упала в молоко, но, отчаянно сопротивляясь смерти, взбила его лапками сначала до сметаны, а потом и до масла, которое уже можно использовать как опору для прыжка. И вот кутёнок этот… Я его зашвырнул ближе к середине пруда, чтоб наверняка. И что же вы думаете? Вынырнул! И плывёт. Захлёбывается, голова то исчезнет, то снова вынырнет, но гребёт. Никогда такого не видел. И ведь гребёт именно на меня. Глаза ещё не прорезались, но знает, сука, где берег и куда надо плыть. И вот мы, образованные люди, а где-то есть ещё более образованные, у кого-то аж по три диплома сделано, – но никто толком не знает, куда надо плыть, когда топят. А какая-то сучка – знает. Решил оставить такую живучую особь для улучшения породы.

Мы онемели от такого рассказа. Волков, как человек, отнявший и разрушивший не одну жизнь, вполне мог, пусть даже в самых отдалённых закоулках своего тёмного сознания презирать женщин, как существ эту самую жизнь воспроизводящих с упрямым постоянством. Хотя нельзя сказать, чтобы он был из породы таких угрюмых мужиков, которые своё презрение к противоположному полу расценивают как необходимый атрибут настоящего мужчины.

– Вы и детям своим такое рассказываете? – начала всхлипывать чувствительная Вероника.

– Детям? Нет. Детям нельзя такое рассказывать, – ответил он почти приветливо.

– А нам можно?

– А вы мне никто, поэтому вам можно.

У него словно бы улучшилось настроение после того, как он шокировал нас своим рассказом.

– Злой Вы человек, вот что я Вам скажу, – высказала ему Вероника. – И чего Вы такой злой? У Вас же всё есть. Вы состоялись во всех отношениях. У людей нет ни дома, ни семьи, ни денег, ни возможности когда-нибудь это всё обрести, а у Вас ВСЁ есть. Вам бы жить да жизни радоваться, а Вы злобствуете. А почему?

– Я злой? – искренне удивился он. – Ну, не думаю, что я такой уж безнадёжный злодей. Бывают сволочи и похуже.

– Мы Вашей жене пожалуемся, как Вы нам тут хамили!

– И это будет последнее, что ты успеешь сделать в жизни… Да она и так знает, что я иногда говорю людям нехорошие вещи. И не только говорю.

– Нет, ну что за день такой сволочной? – уже вовсю ревела Вероника. – Сначала одна расстроила на всю оставшуюся жизнь, потом этот ещё пришёл, добавил. Что за люди такие? Это ж надо так уметь парой слов у человека всякую надежду отнять…

– Чего я такого сказал? – Волков дотянулся до неё своей огромной лапой, не вставая, вытащил из-за полок и усадил рядом с собой. – О чём рёв, я не понимаю?

– И не поймёте! Они такие маленькие, хорошенькие, беспомощные, ну как таких топить?

– Ага, лучше, когда они стаями по округе бегают и на людей кидаются, как ваши дети беспризорные.

– Мне бы отдали хоть одного щенка, у меня ребёнок давно просит, а я…

– А у тебя как всегда денег нет, всё вам подари.

И Вероника после этих слов зарыдала ещё сильней, а Авторитет прижал её к себе с улыбкой:

– Видела бы моя, чем я тут занимаюсь, убила бы. Господи, и плачет-то как горько! Только дети так умеют… Ну, чего вы меня слушаете, я же старый больной человек, на меня обижаться-то глупо.

– Садист, – сказала Марина. – Довёл девку. Её вообще нельзя расстраивать, у неё в прошлом году нервное истощение было и потеря веса до критической отметки.

– Наслышан. Не надо с придурками детей плодить, и истощений никаких не будет.

– Мне бы щеночка, такого пушистого комочка…

– Сейчас тебе щеночка! Я собак дарю только близким проверенным людям. Уж, надеюсь, ты не хочешь в их число угодить? И куда тебе овчарку? Она тебя утащит, будешь за ней на поводке кувыркаться. Тебе спаниеля какого-нибудь в самый раз, чтобы двуногих кобелей отгонял.

И он захохотал вместе с Маринкой.

– Два сапога пара, – всхлипнула Вероника и указала на Марину пальцем, как маленький ребёнок, жалующийся взрослому на более сильных сверстников. – Вот она меня тоже сегодня буквально убила, разочаровала в женской литературе, а мне нельзя без книг, для меня это как свет в конце тоннеля был!

– Что ещё остаётся девушке в нашей не просыхающей Отчизне, как ни чтение? – глумится Авторитет, а Вероника рыдает:

– Маринка говорит, что нет смыла читать романы, потому что в реальной жизни нет ни рыцарей, ни принцев, одни только сволочи, пьяницы и тихони.

– Как я тебя понимаю! Я тоже так ревел, когда узнал, что Деда Мороза не существует.

После этих слов Вероника опять захныкала под их смешки:

– Но как же так можно жить, если совсем нет чудес на свете и добрых людей? Ах, куда бы улететь отсюда, у-у-у…

– Чего ты её слушаешь? Это ж Марина. Она как чего ляпнет, я тоже рыдаю.

– А сам-то! – возмутилась Маринка. – Наплёл про бабью расу какую-то. Мы-то думали, что он тут в городе самый продвинутый, человек двадцать первого века, можно сказать, в Европах жил, а туда же: с сучками и лягушками женщин сравнил. У самого дочь невеста, а рассуждает как талиб какой-то.

– Что-о?! Слушай, ты выбирай выражения, я и обидеться могу…

– Да на здоровье! Вошёл в роль какого-то азиата и выйти не может. Даже актёры говорят, что после любой роли всегда надо найти в себе силы снова стать самим собой.

– Вот они, женщины нового века! Ну куда до вас отсталым мужикам со средневековым взглядом на жизнь? Вам теперь нахамишь, а вы в ответ чем-нибудь из теории Станиславского оглоушите. Нет, чтобы всплакнуть, похныкать, вот как некоторые, аж возбуждает.

– Не дождётесь.

– Это я уже понял. И что такое «человек двадцать первого века»? Чем он от человека двадцатого века отличается? Абсолютно ничем. Я сам могу устроить вам такой век, какой мне нужен будет, – тут Авторитет сменил выражение лица на интеллигентное и как ни в чём ни бывало спросил: – И какой вам нужен День города?

– Никакой. Мы без Вас обойдёмся, – хмуро ответила Маринка. – Мы сами…

– Что вы можете сами? – уничижительно спросил он. – Из пустоты, из вакуума? Только такая наивность может надеяться из ничего сделать нечто.

После рассказа о слепых кутятах как-то расхотелось праздника. Перед глазами замаячила собака Авторитета Марта, кавказская овчарка с какой-то волчьей примесью. Огромная такая, мощная, как лев. И грива, как у льва, так что однажды Степанида Андреевна издали приняла её за льва. Бегала и кричала: «На Лесной настоящий лев завёлся!». А собака очень хорошая, умная и верная. И вот он её топил, когда она была беспомощным кутёнком, проводил эксперимент на живучесть… Праздника хочется всё меньше и меньше. Там пятеро щенков утонули, а мы… Стоп, откуда это? Ах, сейчас же отовсюду прёт такой психологический терроризм, что где-то кто-то утонул, замёрз, разбился, сгорел, а вы всё ещё живы и вам не стыдно. И стало грустно. Из-за того, что якобы всесильный Авторитет так просто сознаётся, что тоже не знает, куда плыть. А не содрать ли с него хотя бы День города, пока он не сбежал за границу, как хищник с хорошим инстинктом самосохранения? Но в самом деле как-то не хочется уже никакого праздника.

– Так что там по поводу Дня города? – снова усмехается Авторитет.

– Ничего, – Марина смотрит на него, как будто только сейчас увидела: – Вы чего пришли-то? Хотите в нашу библиотеку записаться? Похвально, похвально…

– Я вашу библиотеку ещё в школьные годы прочитал, как и положено человеку с моим средненьким уровнем развития. Это для нынешних аспирантов найти три отличия между «Муму» и Гюго – верх интеллектуального развития. Я спрашиваю, чего ты насчёт Дня города говорила?

– Не хочу я никакого Дня города, – просто сказала она. – На фига он нужен?

– День города – это не праздник, а официальное мероприятие, – рассуждал Авторитет и было непонятно, глумится он или говорит серьёзно. – Товарищи женщины! И вы так быстро сдались?

– Конечно. Мы же не та сучка, которую Вы топили, а она выплыла. Вы напрасно решили, что

убрать рекламу



все сучки такие непотопляемые. Нельзя делать выводы на основании одного эксперимента.

– Откуда ты знаешь, что одного? – снова начал чудить Авторитет. – Совсем не одного.

– Может, Вы домой пойдёте, а?

– Не-а. Я не для того сюда пришёл, чтобы ни с чем уйти, пока вы не скажете, чего там решили за День города провести. Это мой город, и я должен знать. Чем быстрее вы мне расскажете, тем быстрее я уйду. Время пошло. Я вас насквозь вижу и на сто процентов уверен, что вы чего-нибудь обязательно устроите, раз вам приспичило. Может, я вам лучший вариант предложу, что и Норд-Ост затмит…

Волков плотно вошёл в роль злодея, а как с таким человеком говорить о празднике или вообще о каком-то мирном мероприятии?

– Вы на Бармалея похожи, который решил сделать всем праздник. Фильм «Айболит-шестьдесят шесть» смотрели?

– Угу.

– Там Бармалей говорит, что мог бы сделать доброе дело и заставить всех делать добрые дела, а если бы кто не захотел, он бы за это в бараний рог согнул или что-то в этом роде. Айболит на это советует зрителям, если им когда-нибудь встретится Бармалей, который собирается сделать доброе дело… поставить его в угол.

– Это ты меня  предлагаешь в угол поставить?

– На кой чёрт Вы нам в углу нужны? Просто нельзя устраивать праздник для людей, если… если Вы их так ненавидите.

– Много ты знаешь! Вот царь Пётр, которого ты любишь в пример приводить, именно так делал. Он на свои ассамблеи всех насильно сгонял и танцевать менуэты да мазурки заставлял. Был такой старинный советский фильм по роману Толстого, Пётр там со зверским лицом стоит в центре зала и в ладоши хлопает, а неповоротливые русские дворяне, не привычные к танцам и немецкому платью, неуклюже бегают по кругу в неудобных кринолинах и камзолах. Он же был не царём, а настоящим большевиком в своих представлениях о счастье для народа. Большевики тоже хотели всех загнать к счастью железным кулаком. Мол, даже если ты не хочешь быть счастливым и на празднике плясать, тебя заставят.

– И зачем это нужно?

– Так, для юношеского самоутверждения, – насупился Авторитет.

После приступов злости у него наступал смутный катарсис, когда он словно бы сам смущался своей тёмной половины личности и становился более-менее сносным. В такой момент он мог сделать условно доброе дело. Даже был случай, когда заведующей детсадом Варваре новый велосипед купил, когда она грохнулась на старом в канаву на его улице. Не потому, что ему хотелось «поломать барина» из себя, а просто наступала у него иногда непреодолимая потребность сделать что-то для людей. Просто сделать, как находящемуся долгое время в душном помещении человеку хочется сделать несколько вдохов свежего воздуха. Так сильно хочется, что в ответ на отказы: «Ну что Вы, Константин Николаевич, это ж дорого!» мог сухо и даже зло процедить: «Кто тебя спрашивает-то?! Бери и молчи».

Вот и сейчас он сделался каким-то растерянным, продолжает ворчать, но уже без прежнего яда:

– Расстроили вы меня. То талибом обозвали, то Бармалеем, а я ведь в сущности совершенно тихий и домашний человек. Можно даже сказать, ручной.

– Ага, белый и пушистый. Не расстраивайтесь Вы так. Мы же хотели Вас о сущем пустяке попросить.

– Нашли бы себе в мужья олигархов и устраивали бы праздники хоть каждый день. И просить никого не надо.

– Праздник каждый день – это не праздник, а запой. Да где ж на всех сучек в нашей нищей стране энтих ялигархов напасёсси? А уж нам-то, кошёлкам тридцатилетним, и вовсе не светит…

– Ну перестань! – прервал её Авторитет. – Не идёт тебе такие слова говорить, женщина. Терпеть не могу, когда бабы такие слова говорят. Языки бы прямо резал.

– Вам что, кушать нечего?

– Вот зараза! Знает же, что я ей ничего не сделаю.

– А чего так? Совсем не можется, да?

– Слушай, ты наглей, да знай меру, – он отодвинул Маринкин стол в сторону и придвинул к себе одной рукой стул вместе с ней.

– Во, мебель уже начал двигать, а мне как раз стеллажи некому переставить.

– Марина, хватит тебе его злить, – не на шутку пугается Вероника, – а то не будет нам никакого Дня города, а только твои похороны.

– Будет. Мы его сами себе устроим. Это мой  город, и я хочу, чтобы тут был День города.

– Это мой  город, салага! – возмутился Авторитет, словно кто-то отнимает у него любимую игрушку. – И тут всё будет так, как я скажу. Не хватало ещё, чтобы какая-то мелюзга здесь свои порядки устанавливала…

– Так приятно слышать, что нас ещё кто-то слишком юными считает! Но над нами власти нет, мы сами себе власть. У меня вот целая серия книг: «Сам себе психолог», «Сам себе парикмахер», «Сам себе садовод». Передача такая есть «Сам себе режиссёр». А мы сами себе власть. Почему нет? Кому мы нужны? Я что-то не вижу желающих властью в нашем городе заниматься, как и во всей стране. Чиновники только номинально числятся на должностях, но и парикмахер может номинально числиться, а на деле не знать, как ножницы в руках держать. Конечно, можно долго ждать, когда появится грамотный парикмахер, желающий заниматься своей работой, но человеку проще самому научиться парикмахерскому искусству.

– И чего ты в библиотеке засела с таким характером? Хочешь, я тебя в Мэрию устрою?

– Не хочу. Там и так полно бездельников, чтобы ещё кого-то запихивать. Я просто хочу День города. Неужели ради такого пустяка обязательно надо лезть во власть?

– Вы в самом деле можете устроить человека работать в Мэрию? – изумилась Вероника.

– Я всё могу, – скромно потупился Авторитет.

– Почему же Вы сами не станете мэром?

– Я?! – его очень развеселил этот вопрос. – На что мне этот геморрой?

– Ну, власть всё-таки…

– Вся власть и так у меня. Это Мэрии со мной дружить выгодно, а мне-то что за польза от такой «дружбы»? С властью дружить приятно, когда она обладает властью: располагает возможностями, сулит перспективы, может сдвинуть дело с мёртвой точки, а сейчас руководство города не может наладить даже вывоз мусора. Пустяк, казалось бы, но оно и этого не может. Народ «челом царю бьёт», так сказать, сидит в каких-то дурацких очередях к чиновникам и депутатам, занимающих отнюдь не шуточные апартаменты и имеющие совсем не смешные оклады, и объясняет, что не хочет жить в новом веке на улице с растекающимися в разные стороны помоями. Народ не хочет жить как скот, но для властей это как открытие звучит. Они об этом даже не догадываются! Они думают, что народу нужна только водка и макароны дешёвые. И ещё нужна канава, в которую можно наблевать, чтобы затем самому туда свалиться. И когда власть слышит, что людям нужны дороги, дома, кинотеатры и чистые улицы, она впадает в такой ступор, что вообще ничего делать не может. Нет, она по-прежнему может с рядового гражданина шкуру спустить, сгноить в застенке, сделать жизнь невыносимой, чтобы он «много не вякал», но это – её врождённый талант, который не отнимешь. А наладить вывоз мусора, чтобы в городе эпидемия чумы из-за расплодившихся крыс не началась – выше её сил. Поэтому люди в конце концов бегут ко мне, я выделяю парочку самосвалов и решаю проблему. И мне не надо нести мешок справок из какого-то совершенно бессмысленного экологического комитета, что в воздухе около помойки обнаружено столько-то процентов ядов и токсинов, ко мне не надо сидеть в очереди три дня по записи. Потому что я ненавижу, когда тратится уйма времени на то, что можно сделать быстрее, чем пуля летит. И я не понимаю, что в этом такого трудного – вывезти мусор на свалку. Для меня это как чихнуть и пукнуть. А власти – не могут. Они обещают это сделать только перед очередными выборами новых бездельников или политическими перестановками одних лоботрясов на места других. Наш мэр ведь ничего не решает. У него вся власть только в том и заключается, что он может на иномарке с личным водителем по городу кататься и всякие глупости про цунами да землетрясения в далёких странах озвучивать. А у кого сейчас такой возможности нет? Если я тебе на день одолжу машину с водителем, у тебя тоже появится возможность побыть в этой роли.

– Не хочу, – смутилась Вероника.

– И я не хочу, потому что скучно и глупо такой ахинеей вместо дела заниматься. Сейчас начальников и так больше, чем надо, а исполнителей толковых не хватает, все руководить хотят. Для управления надо, чтобы было кем управлять, но подчинённые сами в командиры подались. На комбинате уже работать некому, раньше в цехах работало до сотни человек, а теперь и десятка не наберётся, зато раздут административный аппарат, отстреливать пора. Все хотят командовать, а некем, потому что кругом одни начальники. Как в неблагополучных семьях и мужик хочет править, и дети, и жена, и тёща со свекровью, в результате – анархия. Каждый хочет, чтоб ему подчинялись, но не знает, как подчинить. Потому машут кулаками и поливают друг друга. Никто никому не подчиняется, не знает, как ещё свой авторитет продемонстрировать, а я для такой глупости давно повзрослел. И хуже всего, что командовать-то все хотят, да не все умеют. Хотят власти, а что дальше с ней делать – не знают. Словно рояль купили, а как играть на нём, как музыку извлечь – поди, пойми, только по клавишам побарабанили и расстроили ценный инструмент. Словно мечтают о машине, а водить толком не умеют и ехать на ней по бездорожью некуда. Настоящих нужных вожаков всегда мало, потому что их и не должно быть много

– всё держится на исполнителях, которых теперь принято называть винтиками. А командиров должно быть как в армии, один генерал на тысячу солдат. Потому что генерал без солдат не получится. Он издаёт приказ, но исполняют-то его рядовые. Если никто не хочет быть рядовым, то и смысла в приказах нет… Так вы мне скажете, о каком «сущем пустяке» хотели попросить?

– Чтобы Вы с парашютным клубом и с конно-спортивной школой договорились, а они бы на Дне города выступили.

– На дне?

– В День города.

– Почему бы вам самим не договориться?

– Нас же никто не с

убрать рекламу



танет слушать, а Вы…

– Что «мы»? – Авторитет водил по углам каким-то усталым взглядом.

– А Вы купите парашютистам бочку керосина, или на чём там их самолёт летает. Вы же Валеру Снегова, который парашютистами командует, хорошо знаете?

– Это который с парашютом спит вместо бабы?

– Не знаю, с чем он там спит, но Вы же с ним вроде воевали за счастье сербского народа?

– Кто тебе сказал? Ты не путай. Мы с ним по разные стороны баррикад были: я за сербов, а он за хорват… или наоборот? Да ни один ли хрен, я уж не помню. Как-никак больше десяти лет прошло. Это как мужики с улицы Кирова дерутся с мужиками с проспекта Калинина. Дурь в людях сидит и ничего с этим не поделать. Человек не может сам себя преодолеть и поэтому поступает вопреки логике или даже себе во вред. Не спастись от самого себя…

– Вам же Снегов не откажет, а нас он даже слушать не станет. Он вообще презирает тех, кто с парашютом никогда не прыгал и не испытывает на прочность себя и окружающих на каждом шагу. Я у него еле-еле фотографии для карты города выпросила.

– А Вы же прыгали с парашютом? – спросила Вероника с надеждой в голосе.

– Прыгал, – кивнул Волков торжественно и вздохнул: – И даже без. Разве не заметно?.. И это весь ваш праздник?

– Да. Только надо ещё милицию попросить, чтобы они за порядком следили.

– И вы так представляете День города?

– А что? По-моему, нормально…

– По-моему, не очень. Я сразу сказал, что не за своё дело берётесь. Кто ж так дни города устраивает?

– Для нашего небольшого городка вполне сойдёт. Тем более в первый раз. Мы же не мегаполис, чтобы несколько дней гулять. Часа три пошумим и баста.

– А что у вас ещё есть на три часа?

– Всё есть. Мы скинулись и купили фейерверк, а в бывшем Доме Культуры нашли две старые колонки, а ещё жена Мэра обещала нам раздобыть караоке…

Авторитет практически умирал со смеху, когда Марина рассерженно спросила:

– А каким Вы видите День города?

– Никаким! Не моё это дело.

– Так сделайте его своим!

– Нет, я в самом деле не специалист по праздникам, но с одним караоке у вас Дня города точно не получится. Да и фейерверк при наших белых ночах никто не увидит.

Мы приуныли. Но не сговариваясь решили-таки «доболтать» Авторитета, пока он не вышел из условно позитивного настроения, пока с ним можно поговорить о всякой ерунде, как со старшим братом, совершенно позабыв о ненависти и страхе, которая ещё недавно была между нами, и мы её разжигали какими-то глупыми выпадами.

– А помните, какие раньше были праздники при Доме Культуры? – начала мечтательно вспоминать Вероника о нашем «светлом прошлом». – Был городской оркестр, самодеятельность, хореографический кружок. Кинотеатр был. Нас на уроке литературы водили в городской кинотеатр, и мы смотрели постановки Малого театра по пьесам Островского в кинозаписи. А ещё у нас показывали все общесоюзные премьеры! Помните, когда в Питере в «Аврору» и «Колизей» очереди стояли до Аничкова моста на фильм «Легко ли быть молодым?», а в наш кинотеатр в это же время свободный вход был за двадцать копеек? И к нам приезжали ленинградцы, удивлялись, как тут легко на любой фильм попасть… А теперь там конфискат с таможни по дешёвке продают. Я тут зашла и даже заплакала. Какое там красивое фойе было с колоннами и цветниками, парадная лестница с балконом! У нас же там проходил выпускной бал…

– И у меня! – поспешно вставил Авторитет, словно испугался, что у него отнимут право на то, что в его жизни тоже был выпускной бал.

– А теперь там всё заколочено фанерой и обшарпанными досками, как будто от этого кто-то в государстве счастливее стал. Всё растащено, разломано, разбито, словно какие-то боевые действия велись, словно война прокатилась! Даже нет помещений, чтобы организовать детские творческие мастерские. Детям после школы некуда податься, народ дичает день ото дня от пьянства и остановки в развитии, а здание пустует. К новому мэру ходили, чтобы он косметический ремонт выхлопотал хотя бы для первого этажа, а он говорит: «Вы сами во всём виноваты. Вы сами ничего не хотите. Почему бы вам самим не построить новое здание Дома культуры?». Он, видимо, думает, что здания строят из воздуха. Или он старинных фильмов насмотрелся, где люди в глухую тайгу приезжали и строили из подручных материалов какие-нибудь сараюшки, где потом все вместе и жили? Я умею пилу в руках держать, чтобы дрова пилить, но это же не значит, что я смогу вот так с пилой в руках здание построить. Что это за сарай получится? На дворе новое тысячелетие, всё должно быть лучше, чем в прошлом веке. Ещё в фильме «Девчата» один из героев возмущался, что в век кибернетики и атомной энергии людей кормят не в столовой, а в хижине. И это житель середины двадцатого века возмущался! В прошлом веке под дома культуры были отведены настоящие дворцы, а теперь культура в ветхие сараи переместится. Двадцать лет тому назад во дворцы ходили, а теперь детям под шахматный клуб даже комнатёнку выделить не могут, только кладовку при ЖЭКе. В своей же стране как подпольщики какие сидим, словно антиправительственную газету выпускаем! Жизнь должна развиваться, а мы всё больше и больше назад откатываемся. Депутат приехал, говорит мэру: «Ну дайте вы им  клетушку какую-нибудь для культурного досуга»! Он сам согласится в клетушке сидеть? Почему полвека тому назад дети во дворцах досуг проводили, а теперь должны идти в каморку со спёртым воздухом и заколоченными окнами? Население сокращается, в городе полно пустых зданий, и при таком раскладе власти не могут молодёжи нормальные помещения выделить для занятий спортом и творчеством. Чтобы они нормально развивались, а не по тёмным улицам шарились в поиске дозы или пера в бок.

– А помните, как учитель труда Плетнёв играл на трубе? – вторила ей Маринка. – Он же мог практически любую мелодию сыграть, хотя и не учился музыке специально. Это ведь он и создал городской оркестр, и они играли на праздниках…

– И на похоронах, – добавил Авторитет.

– Да, красиво они похоронный марш Шопена играли! А нынче и умирать тошно без оркестра-то. Они ещё на ноябрьских и первомайских демонстрациях играли, без перерыва могли три часа играть, пока демонстрацию по городу прогоняли. Все марши знали! Один раз на Седьмое Ноября снег шёл, мы проходим мимо трибуны, а они играют, все снегом залепленные. Но как играют! Где сейчас их приемники? Сейчас если кто из молодых умеет три аккорда на гитаре изобразить, так сразу на профессиональную эстраду ломятся деньгу зашибать, а вот так чтобы для души сыграть, для своих – нет.

– Они на городских танцах играли одно время, – вспомнил своё Волков. – Особенно, когда электричество вырубали. Тогда на танцы молодняк до восемнадцати лет не пускали, на входе дружинники стояли и паспорта у молодёжи проверяли. Поэтому мы танцевали не на площадке, а за забором – оркестр-то всё равно слышен. У нас на улице жила такая Надька Елисеева, она маленькая была, как пацанка выглядела лет до тридцати. Её на танцы не пускали даже с паспортом, говорили, что ещё шестнадцати не исполнилось. Она ревела, и мы ей помогали через забор перелезть… Оркестр я хорошо помню: они летом ещё и в парке каждое воскресенье играли, и на вокзале, а репетировали в школе.

– Ещё и свой ВИА был, – вспомнила Маринка и толкнула Волкова в плечо: – Вы же там играли.

– Это я плохо помню, – смутился Волков. – Там состав постоянно менялся.

– И хорошо, что менялся: больше народу приобщилось к культурному досугу. Там ещё песни «Землян» и «Машины времени» исполняли. Мы в субботу с вечернего сеанса мультиков выходили, а ВИА в это время репетировал перед танцами. Мне больше всего нравилось, когда «Маленький кораблик» исполняли.

– А мне «Костёр» Макаревича нравился, – призналась Вероника.

– А мне песня про крокодилов, – поделился Волков.

– Каких ещё крокодилов?

– Песня такая была вроде бы у «Землян» или Скачков отдельно её пел, не помню. Там ещё такие слова были: «А крокодилы, крокодилы ходят лёжа. Поди узнай, по чьей вине».

– Ха-ха-ха!

– А мне нравилось, когда песни «Секрета» пели.

– О-о, да! Простенько и со вкусом. Не то, что репертуар «АББА» перепевали чёрт-те на каком языке, коверкали английский, как какому уху послышится: «Маня, Маня, Маня, где твой Ваня».

– Да не так-то и простенько! Вот «Тысячу пластинок», например, никто не мог исполнить, как сам Леонидов её скороговоркой пел.

– А я помню, как Димка Виртанен подражал Мазаеву. Такие же патлы отрастил и тряс ими под гитару. Как он тогда рявкнул в конце песни «До свиданья, мама», помните: «Шуба-дуба, хали-гали»! Директор Дома Культуры чуть не помер, как услышал, хотел запретить «эту антисоветчину».

– Ха-ха-ха, разве такое забудешь!

– Я больше всего угорал, когда физрук школы под эту песню умудрялся с женой танго танцевать. Все дёргаются, как эпилептики, а они танго выводят.

– Ха-ха-ха!

– А мне нравилось, когда на Новый год в клубе бывший начальник милиции пел русские романсы, особенно вот этот: «Глядя на луч пурпурного заката, стояли мы на берегу Невы».

– Нынче-то начальнику милиции не до песен, – констатировал Авторитет. – Не та криминогенная обстановка. В те годы – это да. «Было время, был я весел: без причины, просто так».

– И ведь пели для души, все были любителями, – добавила Вероника, – а сейчас даже профессионалы под фонограмму играют и поют.

– Да, деградация прослеживается по всем направлениям, – вздохнул Волков. – А почему вы хотите День города именно в день рождения моей жены провести?

– Совершенно случайно. Никто же точную дату образования города не знает, поэтому мы решили взять середину года, середину лета, воскресенье, когда большинство в отпуске или на выходных, да и огородные хлопоты уже полегче, чем в июне. У нас только мэр да вот… Вы иногда в отпуск ездите на моря-окияны, а остальные дома отпуск проводят. Ещё дачники приезжают, а культурного отдыха никакого нет, вечером совершенно некуд

убрать рекламу



а пойти. Скучно. Почему бы не сделать праздник?

– Мне вас, пионерки вечные, прямо как-то жалко становится, – Авторитет потёр переносицу у глаз. – Даже как-то неудобно вам отказать. Сидите в одной губернии всю жизнь и ничего не знаете о мире. Хотя сейчас, в общем-то, повсюду один и тот же бардак.

– Почему это?

– Потому что русские по всему миру разбежались, нигде порядка не стало. Потому в России дороги и не строят. Нельзя. Убегут все. Крепостная же страна. При царях даже тайный указ был дороги не прокладывать, чтоб беглые крестьяне и каторжники не могли далеко уйти. А ведь бегали очень активно, в розыске целые сбежавшие от барина-самодура деревни фигурировали. По лесам прятались, в болотах тонули, замерзали в степях, а дорог не было как таковых.

– Сейчас-то мы не крепостная страна.

– Чёрт его знает, какая мы сейчас страна. Тут на Вологодчине французы какие-то полезные ископаемые нашли, да по незнанию проложили кое-где дороги. Хорошие такие дороги. Европейцы других не делают. Они же не могут на бульдозере по болотам рассекать, как наши. И вот все деревни, которые вдоль этих дорог были, сбежали почти полностью. Начальство местное распорядилось рейсовые автобусы отменить, так многие пешком ушли, всё бросили, даже мебель – это до чего людей надо довести? Хотели по беглецам из брандспойта залпом ударить, но перед иностранцами как-то неудобно. Не поймут-с.

– А куда люди бегут, где их ждут-то? У меня книга есть про казаков, там описано, что они тоже сформировались из беглых крестьян и даже каторжников, которые бежали на необжитый юг России, где не было никакой власти. Но они были вынуждены сами эту власть создать, потому что добежали самые агрессивные и живучие, которых надо было как-то организовать и построить, чтобы они друг друга не перебили – на каторгу ведь просто так не попадали, самые настоящие головорезы встречались. Казаков царская власть не случайно постоянно на контроле держала в виде воинской службы, использовала природную жестокость для разгона демонстраций, когда налетали и рубили всех подряд направо и налево, включая случайных прохожих. А в мирной жизни они землю пахали, но если долго не было войны, становились неуправляемыми, именно поэтому их постоянно упраздняли, Запорожскую Сечь пришлось вообще ликвидировать, потому что не знали, что с ней делать. По нынешним меркам это была крупнейшая в мире ОПэГэ. После Революции их сословие свели на нет, потому что они никому не подчинялись. Ну, вот сформировалась такая особая культура внутри нации, которую не знаешь, куда и приспособить. Теперь исследователи ищут эту культуру, как исчезнувшую планету, едут на юг России и ожидают увидеть там красавцев с чубом в рубахах с погонами и штанах с лампасами, а находят бритоголовых братков в джинсах, как и везде. Уже в последние годы советской власти там очень высокая преступность была. Фильм «Грачи» как раз этому был посвящён, показана банда, которая орудовала в Краснодарском крае и Ростовской области.

– Сейчас там такой бандитизм, что нам и не снилось! Я отдыхал как-то на Ставрополье, там такие станицы, что можно спецназ вводить и зачищать полностью. Они себя ещё покажут. Злые, как черти! Если дерутся, то половину участников драки убивают, это как правило. Хвастаются, что своей бабе могут на спор одним ударом глаз из глазницы выбить. И выбивают. И дальше живут с ней, если жива останется, с видом честного человека. Дескать, покалечил, но ведь продолжаю пользоваться, не брезгую таким уродством. Самобытные люди, прямо скажем.

– А казачки правда такие уж красивые?

– Если бабам с мужиками не повезло, красота уже не поможет. Казачки красивые, это да, впрочем как и всюду. Яркая и весёлая до замужества, потухшая и уставшая – после. От казаков, какими их привыкли видеть по старинным фильмам, остались только ряженные из какой-нибудь самодеятельности, песни на суржике поют.

– Вот я и говорю, куда сейчас бежать? Где лучше-то? Всюду бандитизм, что на юге, что на севере.

– Прежде всего, в районные центры – стандартный маршрут бегства для всей страны. Райцентр не зря так назван, что это – Центр Рая, предел мечтаний беглого поселянина. Ну, кто-то сразу в областной центр когти рвёт, а то и к финской границе. Страна убывает, каждый год по миллиону сбегает за бугор.

– Население убывает из-за низкой рождаемости.

– Это специально такую лапшу бабам на уши вешают, чтоб от настоящего положения дел внимание отвести. В России всегда бабы во всём виноваты. Мужики нагадят, а бабы подчищают. Может, столичные светские львицы на рождаемость положили с прибором, а в сельской местности она такая же, как в самых отсталых странах Африки. У меня дед был пятнадцатым ребёнком в семье, у отца было двенадцать братьев и сестёр. Я один в семье рос, но большинство моих ровесников выросли в семьях, где было пять-шесть детей, и такие семьи не считались большими, были и больше. Для замещения родителей в будущем, чтобы численность населения не убывала, достаточно двух детей в семье, а при таком количестве, какое было в русских семьях, население должно было вырасти в десятки раз. Но этого не произошло. Царская Россия накануне Революции – это сто семьдесят миллионов человек. Мы сейчас даже не догоняем свою численность столетней давности, а это уже кранты. Мы являемся вымирающей нацией уже по меньшей мере восемьдесят лет, и тревогу надо было бить давно. Сто лет население выкашивается – чего же ты хочешь. Это как надо истреблять народ, чтобы при такой рождаемости за целый век население не увеличилось хотя бы на миллион человек? Россия – единственная в мире страна, в которой за двадцатый век населения стало меньше, чем было. Не помогло развитие медицины, экономики, сведение на нет детской смертности, рост уровня жизни. Во всех странах население выросло в разы. США за последние сто лет увеличились в три раза, Европа, где лютовал фашизм и гражданские войны, разрослась в два раза, Китай в три раза, Индия – в четыре.

– Америка и Европа растут за счёт миграции.

– То-то в России недостаток мигрантов! Прут со всех сторон света, но даже это не помогает. Китайцам уже полвека запрещено иметь более одного ребёнка, но численность населения продолжает расти, а у наших бабок было по дюжине детей, и где все? Вот она, лютая Русь. Любая деревенская курица поймёт, дело тут не в рождаемости, а в истреблении населения по всем направлениям. Россия весь двадцатый век занималась самоуничтожением: войны, революции, репрессии. А теперь на баб смотрят с укоризной: «Где дети, Зин?». Все себя считают очень просвещёнными в плане секса, а бабе такие дурацкие вопросы задают. Раньше женщины отбивались ответами типа «пардон, я не замужем», но теперь не до репутации, будь любезна свои бабские проблемы решать как-нибудь сама. Но у женщины дети сами собой не появятся вопреки ожиданиям Партии и Правительства, как старость. Мужик не сделал, вот и нет детей. Мужик на баррикадах колбасился «за правду», а теперь под забором пьяный валяется, но якобы и в этом бабы виноваты. Она уж сама пьяная рядом лежит, но ей никто не виноват, а насчёт мужика спившимся остаткам населения советуют: «Вытаскивайте оттуда этого пропойца и все быстренько нарожайте от него по десятку великих граждан великой страны, имейте совесть». Но мне лично и имеющихся алкашей хватает, мне такое «новое поколение» не надо. Почему в Китае население не уменьшается? Потому что уровень жизни всё выше, старики умирать не собираются. Конечно, в некоторых странах Азии и Африки ещё еле-еле доживают до сорока из-за тяжёлых условий, а у нас спиваются к тридцати и гордятся этим. Плюют на свою природу, нарушают её и не понимают: если тебе плюнет в рожу сама природа, то мало не покажется. Все наши революции и всевозможные реформы направлены не на улучшение жизни, как у нормальных людей, а на уничтожение своих своими же. Годами накипает ярость, спьяну выламывают колья из забора и идут метелить всех, кто подвернётся. А потом сосчитать не могут, сколько миллионов забили, да всё не тех, кого планировали. До Революции в России народу было в два раза больше, чем в тогдашних Штатах, а уже в начале двадцатых годов – всего сто миллионов. Куда пропала такая орава народу? Словно растаяла. Понятное дело, что в эмиграцию многие убежали, тиф свирепствовал, в деревнях не было врачей, голод, террор, преступность. Но по любому цифра-то катастрофическая, как её ни поверни. А в России даже внятных данных нет, потому что население рассматривается как поголовье скота, которое коровы всегда успеют воспроизвести заново от одного уцелевшего бычка-производителя. Данные переписей разнятся плюс-минус десятки миллионов, словно это так, мелочь. До сих пор спорят, сколько убито в Великую Отечественную. Кто «всего лишь» семь миллионов называет, а кто и все тридцать семь. И все приводят доводы, доказывают свою правоту. Это и есть главный признак того, что никто ничего не знает, только сознаться в этом нет смелости. Ясно одно, что народу погибло немерено, лучшие компьютеры сосчитать не могут. А на сколько миллионов сократилось население страны при «великом реформаторе» Ельцине? Он ведь ещё жив, почему бы не спросить, куда несколько миллионов человек подевал? Это ж не пару человек деревенскому бандиту в подворотне зарезать, а – миллионы! И ведь ни одного политика или чиновника к ответу за это так и не призвали, заметьте.

– Зато призвали к ответу русских баб! – возмутилась Марина.

– Да, такие вот сволочные мужики в этой стране, – улыбнулся Волков. – Дешевле на прекрасную половину всё спихнуть: поднатужьтесь, бабоньки, ноги шире. А какая вякнет, на место поставить: «Тебя, блядь, никто не спрашивает». Иные и рады стараться, согласны взять на себя ответ и за вымирание, и за расхищение, кого хошь покроют. До сих пор живы многие сподвижники Ельцина и Горбачёва, со времён всяких перестроек и перестрелок не века прошли. Где эти Гайдары и Сосковцы, Лившицы и Бурбулисы? Парочка засранцев решила, что Советский Союз не нужен. Теперь наспех переписывают учебники истории, что это была воля народа, и пол

убрать рекламу



учается не история, а истерия. Уже СМИ заявляют о «неминуемом развале» страны, как будто три-четыре человечка вправе решать судьбу многомиллионного государства. И ничего, население хавает и не такую информацию, проглотит и это. Не живодёры у власти виноваты, а это, оказывается, бабы «мало рожали» без отрыва от производства. Мужики вообще к процессу никакого отношения не имеют, им некогда – водка стынет, да и в Ираке-то как не спокойно. А женщина – это же не безмозглая скотина, как некоторым нравится думать, а нежный цветок. Её природа может дать сбой, если она видит, как уничтожаются уже рождённые люди. Как делают траву для газона? Если её постоянно выкашивать, трава перестаёт расти. Если вытаптывать и выжигать, она вообще исчезает. Природа так устроена.

– Да ну, Вы любите всякие ужасы рассказывать! – опять всхлипнула Вероника и отодвинулась от Авторитета, но он тут же придвинул её к себе.

– Это не ужасы, голуба моя. Ужасы в голливудских фильмах, а это правда.

– Как Вы женщин-то поэтично приложили, – чихнула Марина, сдув пыль с книжных корешков. – Подумать только, нежный цветок. Наташка, запиши обязательно.

– Уже.

– Да, цветок. Нежный. Скомкать легко. Кулак сожмёшь и от цветка мокрая бумажка осталась. Я в женщинах кое-что понимаю, я ведь роды принимал, нас в армии учили.

– Зачем в армии таким вещам учат?

– Ну, смотря где служить. Я-то служил, где бабы вообще всё время беременные, мечта наших живодёров, можно сказать. Как пойдёшь кишлаки зачищать, у них выкидыши, роды преждевременные через одну, только успевай окровавленных младенцев в мешки складывать. Не поймёшь, с кем война… Не любят беременные женщины войну, сразу бремя сбрасывают, как балласт. Организм даёт сигнал: здесь жить нельзя.

– Почему же их природа не «даёт сбой» и они так много рожают, если постоянно война?

– Там это единственный способ для женщины защитить себя от насилия, чтобы в покое оставили хотя бы на полгода, но это не всегда помогает. Насилие там в основе всего, а женщина – главный объект для этого. У них же ничего другого нет для досуга, две трети населения не умеет читать, то есть книги, библиотеки, школы, студенческая пора уже отпадают. Кино, театр, спорт, танцы – они ничего этого не признают. Просто мяч погонять не могут, потому что для этого надо расслабиться, а они настолько зажаты и напряжены, словно их постоянно кто-то на прицеле держит. Даже улыбаются как-то нехорошо, исподлобья. В качестве отдыха бьют и насилуют баб, а если она уже с пузом, то с ней делают то же самое, но не так жёстко, раз она вынашивает нового волчонка. Или у них такое поверье, если с женщиной так обращаться, она уж точно родит настоящего зверя, а там другие не нужны. У нас сварливые жёны так своих мужей не прессуют, как там сильный пол прессует баб. Это страшно, когда мужики настолько ничем не заняты, не развиваются, ничего не создают. Гормональный сбой в мужском исполнении намного опасней, чем в женском. Женщина покричит, всплакнёт, посуду побьёт, а эти гоняются за несчастной тёткой толпой и забивают палками только за то, что у неё якобы подол на два миллиметра короче, чем полагается, чтобы не «совращать» таких бесноватых самцов. И закон на их стороне.

– Интересно, если они нас увидят.

– Они и не такое видят. Там американцы почти постоянно присутствуют, а у них бабы-военные, это же не чета нашим пузатым старшим офицерам с вечно помятой рожей «намедни пил за Родину». Там такие дамы-полковники лет пятидесяти, пресс в кубиках, в шортах и майке камуфляжной, запрыгивает через дверь в армейский джип, мужикам команды отдаёт. И бородатые туземцы стоят, слюной исходят, иные от полного обезвоживания замертво падают. Для них это невыносимо, чтобы баба рядом ходила, а ты с ней ничего сделать не можешь. Им такое увидеть – это и сравнить-то не с чем, чтобы нашего человека так поразить. Кажется, если инопланетяне высадятся, никто в такой ступор не впадёт. Потом бегут гонять местных «развратниц», с ног до головы в тряпки замотанных, но эти в любой грех найдут. Приходит муж или отец убитой бабы, плюёт на неё, труп цепляют за ноги и сбрасывают куда-то на свалку, даже не хоронят. Некоторые после этого выживают. Американский Красный Крест вывез из Афганистана кучу искалеченных женщин, там у кого-то глаз нет, кому уши отрезали, у кого-то вид такой, словно в буквальном смысле, как в присказке, жопу на голову натянули.

– Кошмар какой! Что женщина могла сделать, чтобы с ней такое вытворяли?

– Ничего. Садист найдёт, к чему придраться. В России сейчас тоже таких много развелось, уже монахи и попы какие-то вылезают, заявляют, что русские женщины неприлично выглядят на взгляд беженцев из аулов и пещер. Не то удивляет, что русских опять призывают подстраиваться под понаехавших, а странно, что священник повадился баб разглядывать и желчью исходить. Это вообще не его дело. Наводнили страну дикими мигрантами, местные кобели спились, бабы фактически голые ходят, не понимая, почему никто замуж не зовёт. Когда мужик придирается к женскому платью и учит бабу щи варить в кулинарных шоу, это первейший признак, что он делом не занят, место своё в жизни забыл. Сейчас по всем каналам элита душит умением готовить, не понимая, что это признак бедности общества, потому что только самые бедные и недоедающие слои так поклоняются жратве.

– У нас считается, что бедность делает людей лучше.

– Бедность и богатство сами по себе ничего не делают, просто если человек говно, они только усиливают это. Обеднеет, и получится бедное говно, а если разбогатеет, то богатое. Но тоже говно. Хороший человек точно так же, что в бедности, что в богатстве, останется самим собой, а если нет, то он просто играл на публику, через силу изображая из себя добродетель. В наших людях вообще говна больше, сейчас это особенно хорошо видно. Одни разбогатели, другие обеднели, оно и попёрло.

– Но насилие к женщине по любому ничего не решает.

– Я так понял, что пуштуны это делают без всякой цели, чисто поржать, понаблюдать, как жертва будет реагировать. Они ведь реально ржут, когда кому-то что-то отрезают. Любят это дело до невозможности! По убитым обожают лазать – не оттащишь! Всего облапают, перещупают, всё из карманов вытащат, друг другу показывают, смеются. Хорошо так смеются, от души, как над доброй комедией. Палец отрежут и ликуют, как рыбаки над удачным уловом, всем его показывают. С живого могут по лоскутку кожу срезать, солью посыпать и ржать под его завывания. Наши-то убили бы давно, чем так возиться, а эти как дети.

– Дети?

– Ну да, как дети поймают лягушку или ящерицу и отрывают ей по лапке, хотят посмотреть, что там внутри, как она устроена, когда она умрёт и как это будет выглядеть. Есть такое понятие, как детская жестокость, потому что ребёнок не всегда понимает, что зверушка – это не игрушка, она живая, ей больно. Или хуже того, понимает, но сказываются какие-то проблемы в развитии. Так и эти. Они же постоянно вырезают каждое своё новое поколение. Религия по ходу приплетается, но это для официальной версии, так сказать. У них очень молодое население, а молодость – это глупость, недостаток жизненного опыта и образования, горячий нрав. Стариков очень мало, редко кто до сорока лет доживает, хотя они выглядят намного старше нас, да ещё бородой все заросшие. Стареют очень рано, от солнца или от жизни такой – не знаю. Двадцатилетние парни выглядят старше, чем я сейчас. А мужик так устроен, что всю молодость тратит на поиски, куда свои сперматозоиды пристроить, и более-менее внятно соображать начинает после сорока лет и то не всегда. Конечно, есть такие, кто юность тратит на муштру и учёбу, но это может обернуться ребячеством в зрелом возрасте, что ещё хуже. Если люди не дотягивают до зрелых лет, то в обществе превалируют такие черты, как подростковая агрессивность, заносчивость, вспыльчивость, фантазии выдаются за реальность. У подростков есть болезненный период, когда идёт гормональная перестройка организма. Отсюда придирчивость к противоположному полу, который рассматривается исключительно враждебно, потому что контакт невозможен, поэтому любые его проявления кажутся развратными, соблазняющими, преступными, греховными. Как бы баба ни прогибалась под эти противоречивые требования, она всё равно будет осуждена: дала – шлюха, не дала – сука. Не пойму, зачем этот механизм в человеческую природу встроен, но есть целые культуры, которые на нём базируются. У нас, кстати, сейчас тоже такие прогибы наблюдаются. Я смотрю, у тебя книги стоят «Как найти мужчину», «Как привлечь своего избранника». Бред! Нормального мужика не надо искать – он сам тебя найдёт. А привлекать и прогибаться можно только под неуживчивого проблемного дурака, который застрял в своих прыщавых страхах от не до траха. Чего их искать, когда они в каждой канаве, под каждым кустом или забором лежат, тебя дожидаются.

– Хорошо быть мужчинами, – заметила Марина. – Всегда им завидовала. Одни спились и загнулись, другие теперь женщин высмеивают за их убогие попытки устроить личную жизнь среди пропойцев и идиотов. В нашей стране сейчас мужчины тоже не дотягивают до тридцати. А если доживают и пытаются «внятно соображать», то обнаруживают, что соображать нечем: мозги в водке растворились. И наверняка завидуют таким «возможностям», когда слышат, что можно бабу убить и за это ничего не будет.

– Это точно. Только в современном кино милиция крутые преступления расследует, а на деле сидит олух безработный, рекламу по телевизору смотрит, где ему предлагают купить машину за два лимона, квартиру в элитном районе всего-то за пять лимонов, а у него в кармане – три рубля, да и те не его. Жена с работы прибежала, замешкалась, на вторую работу собираясь, он ей в ухо неудачно заехал – такие удачно ничего не делают. Убил, короче. Бесполезно спрашивать, за что убил, зачем? «А чё она тут эта самое», – стандартный ответ. Следователь не знает, что писать. А ведь надо как-то сформулировать причину убийства, человека же убили. Кстати, всегда поправляют: не человека, а бабу.

убрать рекламу



Иногда люди с двумя высшими образованиями, одно из которых юридическое, так оправдываются. Только в кино всё круто. Я по современным фильмам и заметил, что в обществе подростковые нравы царят. Забавно смотреть, когда актёры, взрослые дядьки и тётки пытаются чьи-то наивные детские фантазии воплотить на экране. Везде выпендрёж какой-то, значительность на пустом месте, крутизна, приколы, цинизм. В реальной жизни ничего этого нет. Попробуй перед обычными мужиками так понты колотить – об колено сломают и в сторону отбросят. В кино на роль «крутого чувака» находят некое подобие орангутанга или гориллы, которое хрипит басами на каком-то уголовно-школьном сленге, угрожающе шевелит кадыком, то есть добирает мужественности из последних силёнок, которой остро не хватает. Никогда на таких не западайте, это я вам как старший товарищ, друг и брат добрый совет даю.

– Ха-ха-ха!

– Мужики с таким через силу выраженным «началом» – это всегда проблема. Причём не только для женщин, но и в дело его брать не следует. Сейчас много таких, которые до адреналина сами не свои, охоту полюбили – из той же оперы. Или под знать косят, а для быдла нынче нет слаще забавы, как аристократов из себя изображать. Одно дело, когда деревенские на охоту ходят, потому что им реально жрать нечего, денег нет, а то понаедет сытая скучающая урла из столицы, ружья несут, как своё мужское достоинство на конкурс. Я таких за версту вижу. После них в лес заходишь – там вой стоит. Повсюду подранки валяются, зайцы недобитые, кабаны покалеченные, утки полуживые трепыхаются – убить-то грамотно не умеют! Им и дичь-то не нужна, для развлечения палят, куда попало. Таких самих надо отстреливать, всё равно от них никакого толку, они и на ба